Дубль номер.

Были ли они действительно так похожи, как всем казалось? В детстве — точно. Их едва ли различала даже родная мать, часто путая и кидая в школьные рюкзаки совсем не те обеды, которые можно было есть аллергичным близнецам; благо, что они оказывались достаточно смышлеными, чтобы меняться ими. Два маленьких белокурых ангела, слишком чисты и невинных для того, чтобы отвечать на колкости в школе или обижаться хоть на что-то. Казалось, их, сосредоточенных друг на друге, ничего не могло спровоцировать на конфликт или хотя бы расстроить, не говоря уже о более серьезных негативных эмоциях. Все изменилось когда после пятого класса они перевелись, не сумев влиться в тот коллектив, который был установлен без них, став козлами отпущения и мишенью для насмешек. С чужой злостью и агрессией они справляться не умели, лишь изредка спасаясь искренностью и честными попытками подружиться, которые сбивали тестостероновых малолеток с толку, но и постоять за себя не умели совершенно. Уже тогда намерение Аарона найти друга в каждом начало приносить проблемы — Харун, которого после уроков путали с братом, ловил в спину то насмешки, то издевательства, а удачные попытки использовать кого-то из них стали все более частым явлением. В силу наивности и представления о том, что весь мир, как семья, любит тебя в ответ просто по умолчанию, ни один из них не понимал с чем сталкивается до конца, пока после одного из родительских собраний мать близнецов не стала свидетельницей разговора, который заставил ее в тот же день забрать документы сыновей. — Мы теперь пойдем в другую школу? Держа на коленях еще маленького младшего Скорпи, Харун скармливал ему что-то из своей тарелки, слушая разговор. Он уже сейчас совсем не хотел в другой коллектив, чувствуя, что за всем этим мало чего хорошего скрывается; впервые в жизни ощущая смутную тревогу, он молчал, немного расслабляясь со словами матери, но тут же напрягаясь снова после. — Я хотела оформить вам домашнее обучение, чтобы учителя приходили к нам, — Андре скрывала собственную тревогу за попыткой засунуть Аарону в рот все листья салата, которые только были в доме. — Не хотите? — А как же друзья? Женщина стушевалась и не нашлась, что ответить. Ей казалось слишком грубым начинать с ними разговор о том, что эти ребята, с которыми она их нашла, были кем угодно, но не друзьями; и в итоге она не смогла выдавить из себя ни слова, молча качнула головой и просто понадеялась, что в другом месте будет лучше. Долго выбирала школу, искала наиболее хорошие варианты, долго общалась с классными руководителями, и в конце концов все-таки смогла выбрать более-менее неплохое место, хоть и была вынуждена возить всех троих детей почти на другой конец Санкт-Петербурга каждое утро и забирать оттуда же. Делиться переживаниями с мужем не стала, лишь отчасти заметив, что дети оказались не слишком приспособленными к взрослой жизни, но по большей части винила свою опеку и попытку как можно дольше сохранить на их глазах розовые очки, дав возможность видеть все хорошее, как не дали ей. С новым учебным годом стало легче: новый класс принимал Аарона легче, но в основном только его, потому что Харун толком перестал выходить на контакт, вновь сосредоточившись исключительно на близнеце и младшем Скорпи, которому поправлял отросшие за лето волосы на переменах, наблюдая, как он бегает наперегонки с одноклассником, тяжело мешающем русскую и немецкую речь. Именно там Аарон впервые уперто стал добиваться внимания самого странного и забитого парня из старших классов, который пристыженно вздрагивал, стоило юноше ответить на колкость — искренней улыбкой. Ноа не был действительно злым, он являлся лишь загнанным в угол перепуганным ребенком, который просто не понимал, что делать со своей жизнью, и именно в дружбе с ним Аарон впервые раскрылся как тот, кто понимает всю происходящую вокруг мерзость, но совершенно не смотрит на нее, так яростно отстаивая все светлое, не выдавая в себе ни расстройства, ни злости на тему чего угодно. — Нельзя пить соевое молоко, когда у тебя в крови еще есть наркотики, — Аарон ударил Ноа по руке, отваживая от своего какао, — Иначе у тебя случится передозировка лактозы и ты просто умрешь. Ноа смотрел удивленно совсем недолго, не замечая обмана, но затем кивнул и понимающе отвел взгляд, решив, что следует слезать с этой дряни. И, наверное, бросить курить. Дружба с Аароном ему далась тяжело — трудно было признать, что кто-то способен относиться к тебе хорошо просто так, не насмехаясь над старыми шмотками, принадлежащими старшим братьям, нищетой или скверным, колючим характером. Ормаррсон изменился всего за год тесного общения с Аароном, и изменился до неузнаваемости, приняв как мастера или наставника именно его — участившиеся улыбки, громкий смех и неожиданная доброта, которую за много лет Ноа забыл. Он действительно бросил все вредные привычки, нашел работу и увлечения, но как только взгляд серых глаз засиял влюбленностью — Аарон вместе с братьями бесследно исчез, и как бы Ноа не старался, найти их он больше не смог. Но Харун запомнил день их внезапного второго перевода надолго. Это был последний раз, когда его спутали с братом, обвинив в том, что постоянный гость наркопритона и хороший товарищ, в которого старший из Белых был долго и молчаливо влюблен, так неожиданно сбежал со все радаров. По его вине, хотя ни капли вины самого Харуна здесь не было. Они сильнее сжимали белые волосы, рыча, что теперь, когда Ноа вернулся к ним, сам и попросил передать привет «ангелочку». Харун принимал камни в спину за действия Аарона почти всю жизнь, и продолжил после того, как в каком-то переулке чувствовал боль ярче, чем лучи солнца, которое пробивалось через шторы по утрам, на коже. Ломило все тело; осаженный синяками, он не мог вернуться домой самостоятельно и прекрасно осознавал это, продолжая сидеть у стены, где его бросили. Рукой, которая оказалась более-менее целой, он набрал хорошо знакомый номер, уткнулся носом в колени и впервые за всю жизнь расплакался больше из-за эмоций, чем из-за физической боли. — Пап, можешь меня забрать? Пожалуйста. Дрожащий голос Харуна так и не смог выдать никакой информации о его местоположении — парень сжался сильнее, взвыл от неожиданной резкой боли и расплакался сильнее. Предательство чувствовалось куда ярче, чем три перелома в одной руке разом, и это было предательство, никак не принадлежащее Харуну. Он ощущал лишь то, от чего смог уберечь Аарона одним лишь своим существованием. Если это была плата за улыбку брата, то он был на нее согласен.

***

Харун был согласен на нее тогда, почти безвольно повиснув на отце и слушая ужасные шутки, которые заставляли его хохотать сквозь слезы, и позже, когда смотрел в глаза Клима после новости о том, что он является парнем Аарона. Бесстрастно, поправляя нежно-розовые волосы и бесчисленный пирсинг, ожидая, пока брат уйдет на достаточное расстояние, чтобы не слышать их, Харун не чувствовал ни обиды, ни злости. Клим — пес, но прекрасный, сторожевой, бешеный пес. Искренне ему доверяли оба, но Харун никак не показывал позитивного мышления, зная, что из этого выливается, чувствуя, как при мысли о новом предательстве ноет спина и руки; смотрел серьезно, почти безумно, словно надеясь защитить Аарона и себя. — Если захочешь сделать ему больно — делай мне, — коротко произнес Харун и тут же с улыбкой повернулся к близнецу, бегущему в их сторону с мороженым. Именно тогда где-то в толпе парка Харун увидел розовую макушку и знакомый ровный нос Ноа, а после быстро, поспешно увел всех прочь, вдруг услышав отголоски отцовского голоса в голове: «больно — это ничего, с кем не бывает, со мной тоже было, не плакай, сейчас доберемся до дома и пива тебе с собой в ванную дам». Холодное пиво в горячей ванной с того момента стало решением для любого стресса, папа плохого не советовал.