Что-то лишнее.

„Всё, что мы планировали; всё, о чём мечтали, — я не хочу этого. Тем более с тобой“. Мы застываем в какой-то очень неудобной позе. Я плачу, прижимаясь к его плечу, и разочарованно разглядываю потолок, переживая первое предательство в жизни. У меня не хватает сил выдавить из грудной клетки хоть что-то, кроме глухих всхлипов и тихого мычания, но он всё равно слушает и понимает. — Слушай, ты... блин, милая, раскрой глаза: ты никому лучше своими слезами не сделаешь. Я и Ф'ки, мы будем переживать за тебя пытаться помочь, я буду, но какой в этом толк, если ты сама не хочешь принимать помощь? Что мне для тебя сделать? — Не бросай меня. Остаётся только кивать и соглашаться, соглашаться и кивать. Он правда хочет мне помочь. Благодарность другу превращается в нежность; нежность выводит меня из апатичного состояния, а затем лёгким тремором в кончиках пальцев даёт намёк на поверхностное и глупое чувство. Я влюбилась. Место нежности занял страх и нежелание портить всё своим признанием: у него есть Ф'ки, я — ни к чему. Просто пусть не бросает. Мне, в общем, никогда не требовалось много. — Любовь должна быть такой, чтобы вы оба сидели в крови, слезах и сперме. Холод высказываний и горячий яд отталкивающей раздражительности вытянули из его жизни всю нежность. Теперь помощь требуется ему, не так ли? Эта истеричная и капризная сука сейчас ненавидит всех, включая меня, но я не возражаю. Кажется, наконец я могу расплатиться с ним за то, что он не оставил тогда, и тянусь ближе по ворсистому ковру. Опуская голову на сидение кресла, я мягко цепляю тонкие пальцы и дёргаю уголками губ в ободряющем жесте, а в его зелёных глазах начинают плясать неприемлемые в данной ситуации огоньки. — Помоги мне. — Что я могу для тебя сделать? — Поцелуй меня. Сердце разрывается под гнётом трепетного ожидания и собственной неопытности, я схожу с ума в одно мгновение и не могу держать себя в руках. Какие там разумные доводы, какие посылы адекватности в решениях, какая рассудительность... Невинное касание губ уже выбивает меня из колеи, обратно в которую я не смогу войти ещё очень долгое время. Кажется, небо падает куда-то вниз, но грохота не слышно в этой маленькой комнатушке, где только мы, ковёр, на котором мы сидим, и кресло — я подпираю его своей спиной. — Не так. — А как? Его ладонь на затылке не даёт ускользнуть, несмотря на отсутствие попыток, а я цепляюсь за край тёмной футболки, двигаясь ещё ближе. Это не длится вечно: он совсем ненадолго углубляет поцелуй, ведёт кончиком языка по губам и отстраняется. Морщится, словно от боли, и отворачивается, пряча виноватый взгляд. Ему мерзко. Мне, если честно, тоже уже совсем ни капельки не радостно. Здесь нет окон, поэтому я не вижу, как небо, недавно разбившееся о крышу многоэтажки, снова собирается по кусочкам, возвращаясь на место. — Я хочу к Ф'ки. Я помню всё слишком хорошо. Только конец какой-то смазанный и глупый: вместо того, чтобы признать своё поражение и заткнуться, забыть, выкорчевать из себя каждую эмоцию и чувства, по капле и по грамму выдавить нежность из пальцев; вместо того, чтобы выжать своё сердце и оставить его сушиться на батарее, я признаюсь. Земля, конечно, не уходит из-под ног после краткого резюмирования ситуации — „я в тебя влюблена“, — да и небо, откровенно говоря, снова остаётся на месте. Ничего страшного не случается. Никаких инфарктов, параличей и техногенных катастроф, ни-че-го. Просто он морщит нос и отворачивается. — Зря ты об этом сказала.