Есть ли жизнь после Азкабана?

Той ночью я уснул быстро и крепко, поэтому присутствие постороннего в своей спальне почувствовал только тогда, когда этот посторонний забрался ко мне в постель и прижался ледяными ногами и руками к моему телу. Спросонок мне показалось, что меня обнимает дементор, я заорал, почти зазвездил Малфою в ухо и проснулся, не понимая, какого рожна он здесь делает, да ещё и голый. — Драко? — удивился я, пытаясь отодвинуться. Я, к своему стыду, тоже любил спать без одежды, но мне, в отличие от него, почти всегда было жарко. Гермиона, когда мы ещё были вместе, звала меня печкой и в холодное время года грела о мои ноги свои ледяные ступни. Так же, как Малфой сейчас. Вместо ответа он теснее прижался ко мне, обнял и поцеловал в губы, а потом замер, словно в испуге. Я ничего не понимаю! И Мордред меня подери, если в ближайшем будущем хоть что-то пойму. Отстранившись от Драко, я потянулся за волшебной палочкой и зажег лампу на прикроватном столике, всматриваясь в смертельно бледное лицо бывшего врага. Глаза его были зажмурены, на светлых ресницах блестели слезинки, а тонкие губы решительно сжаты. Что он там решил для себя, мне интересно? Я с усмешкой наклонился и прикоснулся губами к губам, тут же отодвинувшись. Малфой распахнул глаза и уставился на меня в недоумении и… надежде? Хотелось бы знать, надежде на что? — Уизли? — Что ты здесь делаешь? Ты холодный. — Согреешь? Я вздохнул, понимая, что он вряд ли попросил просто поделиться теплом. Секс? Я не буду заменой Гарри! Да и зачем ему какая-то замена, когда он вполне может получить в собственное пользование оригинал? Что же у них всё-таки произошло? — Грейся. Тебе сорочку купить, раз уж пижама чем-то неугодна? — Уизли… Он расхохотался. Горько и визгливо. По всей видимости, теперь была его очередь истерить, а что делать и как ему можно помочь, я не знал. Как не знал и того, хочу ли я ему вообще помогать. Подавив вздох, я погасил лампу, положил на тумбу палочку и прижал Драко к себе как можно теснее. Секса ему не хотелось, это было очевидно, но он зачем-то сквозь смех и слезы лез ко мне целоваться, настаивая именно на сексуальном взаимодействии, как называла наши занятия любовью Гермиона. Его в Азкабане насиловали? От этой мысли меня замутило, и только огромным усилием воли я остался лежать в постели, обнимая худое костлявое тело, начавшее согреваться: ноги и руки Драко больше не напоминали льдинки. — Расскажи, — почти выдохнул я, вжимая его в себя. Драко уткнулся мокрым носом мне в грудь и попросил: — Трахни меня, Рон. Мне это надо. Нет, мне это необходимо! Там только так можно было почувствовать, что ты живой и не сошёл с ума окончательно. Да, я там был чертовой дыркой, блядью, но быть блядью мне было легче, чем ничего не чувствовать. Ты хоть знаешь, что такое одиночество, Уизли? Ты хоть знаешь, каково это — не сметь обнять родителей, когда тебе подчас жизненно необходимо тактильное взаимодействие, чтобы утолить голод, быть Мордредовым кинестетиком в семье Малфой и постоянно пытаться соответствовать? Не прикасаться к матери, потому что у неё твои объятия вызывают мигрень, не прикасаться к отцу, потому что «ты мужчина, Драко, что за телячьи нежности?!» Мне ни к кому нельзя было прикасаться, сколько хочется. Даже Панси, влюблённая в меня дурочка Панси, со временем стала на меня косо смотреть. В Азкабане стало ещё хуже: там были дементоры, сводящие меня с ума, противопоставить которым мне было нечего. Дементоры, одиночество и люди, которые подчас хуже дементоров, но лучше одиночества. В первый раз меня изнасиловал охранник через месяц после начала заключения. Мне не понравилось совершенно, но жаловаться было бессмысленно, да и некому. Потом он пришёл снова и притащил с собой шоколад. Ты не представляешь, что такое шоколад в Азкабане! Это невозможно описать словами. Но помимо шоколада охранники делились теплом и даже немного лаской. Не все, конечно, но некоторые пытались сделать так, чтобы я тоже получил удовольствие… А ещё Гарри… Я облизал губы, желая повернуть время вспять и не слышать его не нужные мне откровения. Зачем я его попросил рассказать? И что мне теперь с ним делать? — Что Гарри? — Ничего. Я… Не хочу сегодня об этом. Ладно, хорошо. Раз он не хочет, значит, ещё не время. Я вздохнул и спросил: — Почему ты отказался от него? — Я люблю его, Рон, ты знаешь это. Я люблю его и не буду его вещью. Никогда. Я поцеловал Драко в кончик носа и вздохнул. Он больной на всю голову, если думает, что Гарри простит ему этот неправильный выбор только из-за любви. — Спи. Трахаться сегодня мы не будем.