Есть ли жизнь после Азкабана?

Первым вернулся запах. Стерильность, порошок с ароматом свежести, которым стирают постельное в госпитале святого Мунго, и белые цветы. Деликатный, ненавязчивый запах духов, так не подходящий той, которая их носит. Джинни бы подошли цитрусы, мускус, ваниль… Хотя нет, ваниль — это Лаванда. Ваниль, персик, шоколад. Подчёркнуто женственный, тёплый и сладкий аромат, от которого у меня иногда болела голова. Давненько я о ней не вспоминал. Гермиона же всегда выбирала пряные духи — деревяшки, амбра, специи — и обижалась, когда я дарил ей цветочные ароматы. Я усмехнулся несвойственным мне мыслям и открыл глаза. Джинни сидела на больничном стуле, напряжённая бледная и несчастная. — Попробуй цитрусы и специи. Мне кажется, тебе пойдёт, — прохрипел я. — Привет, брат, — улыбнулась она через силу, а потом отпустила мою руку, уткнулась лицом в ладони и разрыдалась. Гарри? Она всё ещё его любит, несмотря на его ориентацию и любовь к Драко? Я вздохнул и уставился перед собой. Потолок оказался удивительно увлекательным полотном жизни палаты — белый, с трещинами в левом ближнем углу, подозрительными тенями в правом дальнем и странным пятном аккурат над моей кроватью. Джинни всхлипнула, с силой втянула носом воздух и затихла, успокаиваясь. — Что с ним? — С Гарри всё будет хорошо, Рон. На вас обоих упал кусок стены, переломал кости, разорвал кожу и, я бы сказала, устроил сотрясение мозга, если бы у вас обоих были мозги. Но так как ни у него, ни у тебя мозгов нет, то и сотрясения тоже быть не может. Просто ушиб всей головы. — Джинни… Я не знал, что ей нужно сказать и как поддержать. Я не хочу, чтобы она снова страдала, не хочу видеть её несчастное зарёванное лицо и лезть в драку с Гарри. Мы через это уже проходили, и никто не стал счастливее, чтобы можно было пожелать сестре снова окунуться в это дерьмо. Неужели у неё до сих пор не отгорело и не остыло, подёрнувшись пеплом? Неужели так и не отболело? — Не осуждай меня! Не надо. Я сама себя не понимаю. Я не хочу его любить, знаю, что надежды на то, что мы будем счастливы вместе, нет, но мои чувства к нему неизменны. Я люблю Гарри и ничего с этим поделать не могу. Это сильнее меня. Сильнее… Я облизал пересохшие губы и снова, в который раз за сегодня, подумал о Драко. О сломанном чёртовом слизеринце, ненавидеть которого было куда привычнее и удобнее, чем ему сочувствовать и сопереживать. Я не хочу в него врастать, как когда-то врос в Гермиону: чувства — это слишком больно, чтобы снова желать повторения зависимости от человека. Проблема была в том, что я слишком привязчивая сволочь, и с этим ничего уже не поделать. Я уже не хочу делить Драко ни с кем, не хочу его уступать Гарри, но решать будет всё равно он. — Гарри не принц на белом единороге, Джин, не герой в сияющих доспехах. Джинни улыбнулась, встала со стула, взяла со столика стакан с водой и поднесла к моему рту. Прохладная, чуть сладковатая вода с лёгким привкусом яблок показалась мне невероятно вкусной, но, к сожалению, закончилась быстро. — Так и я не принцесса. Я всего лишь человек, как и он. Отдыхай, Рон. Вечером придёт мама и… Извини, я, наверное, пойду. — Джин, — остановил я её, поймав за руку — Подожди. Ты… Когда меня выпишут из больницы? Мне надо… Она нахмурилась, но села обратно на стул и сурово посмотрела на меня, неодобрительно поджав губы. Совсем как мама или Гермиона. — Лежать тебе надо, брат. Тебя обезболивающим зельем под завязку накачали, и только поэтому ты ничего не чувствуешь. У тебя сломаны обе ноги, три ребра и ключица. А ещё ты потерял уйму крови из-за какой-то особо вредной модификации секо и чуть не помер по пути в госпиталь. Ничего с твоим Малфоем не сделается — подумаешь, пару ночей побудет в квартире один. Не маленький! Нет, Драко не маленький мальчик, вот только в том, что его нельзя оставлять ночью в одиночестве, я был уверен стопроцентно. Уверенность эта почти пугала и не давала расслабиться и прислушаться к голосу разума. Я должен быть дома. Должен — и точка. Я отвечаю за него не только перед Визенгамотом, но и перед своей совестью, и она сожрёт меня, если с Драко что-нибудь случится. — Джин, пожалуйста. Ему нельзя оставаться одному. Никак нельзя. Джинни долго молчала, невидяще глядя на окно и что-то решая про себя, потом вздохнула, посмотрела на меня и, горько усмехнувшись, спросила: — Что же в нём такого, что вы с Гарри готовы ради него в лепёшку расшибиться? — Я не… — Замолчи, Рон. Я побуду сегодня с ним. Поправляйся скорее, чтобы у меня не возникло желания его убить. У тебя вино есть? — Пара бутылок. Гермиона и ты дарили. Прости. Она сердито вскинулась, но вместо ожидаемой отповеди только вздохнула, встала, одёрнула мантию и вышла, оставив меня ненадолго в одиночестве.