Теория неизбежности

      Шли дни. Весна закончилась, началось лето, а двое в гостиничном номере продолжали своё движение по замкнутому кругу, не имея сил ни выйти из него, ни разорвать…        В один из вечеров Анна, мельком взглянув на часы, сделала вид, что не заметила, как часовая стрелка вплотную прижалась к цифре 6.       Корф поднялся из-за стола, отбросил салфетку. Мрачно уставился в окно.       — Тебе пора.       Анна притворно вздохнула.       — А я надеялась, ты приютишь меня на ночь… Но раз нет… — она встала, старательно пряча улыбку.       Владимир резко развернулся, не решаясь озвучить желанную догадку.       — Не понял?       — Так приютишь? — повторила она, едва не смеясь.       — А как же…       Женщина медленно подошла ближе.       — Тогда я останусь ещё на две.       Владимир улыбнулся уголками губ, глаза отразили немного грустную иронию.        — Он уехал?       — В командировку, — кивнула Анна, отводя глаза. — Пошло, да?       Он прервал её сомнения, подарив поцелуй. Потом еще один. И еще. У них есть три дня жизни. Целых три дня почти настоящей жизни!       Где-то это уже было…       Вечер третьего дня пришел несправедливо скоро.       — Среда, — нейтральным тоном прокомментировал Владимир, передвигая пластиковую рамочку настенного календаря. — Закончилась.       Анна прислонилась плечом к распахнутой балконной двери.       — Закончится через четыре часа, — заметила она, не оборачиваясь, силясь отогнать тоску, которая неумолимо преследовала её с самого утра. Завтра всё закончится…       Он тоже не смог долго притворяться, что ничего не происходит. Подошел к ней, вдохнул запах волос.       — Идем спать.       Среди ночи Анна протяжно застонала и заплакала, а минуту спустя отбросила одеяло и заметалась по постели, будто пыталась оттолкнуть кого-то.       Корф открыл ошалевшие глаза и резко приподнялся, ловя отчаянные женские руки.       — Аня, проснись! Аня!       Но она не слышала его, продолжая судорожно глотать воздух и рыдать. Владимир обхватил ладонями вздрагивающие плечи и ощутимо тряхнул женщину.       — Да проснись же ты!       Анна открыла глаза и долго смотрела на мужчину, прежде чем обнять его за шею и вновь заплакать, уткнувшись в его плечо.       — Что такое? Ну? — он притянул её к себе, в охапку, закрывая её мятежную голову от всех опасностей мира.       — Я не знаю… — прошептала она. — Не помню… Как будто душил кто-то… дышать так тяжело было…       Как ему это знакомо! Как трудно будет дышать без нее.        — Все хорошо, слышишь, все хорошо… ты со мной…       Анна почувствовала, как что-то острое кольнуло ладонь. Разжав пальцы, она увидела кулон, тот самый, что подарил на годовщину Миша. Неужели она сама сорвала с себя цепочку во сне… Положив побрякушку на тумбочку, Анна вновь прижалась к Владимиру и прикрыла глаза. Дышать стало легче.       Они не заметили, как уснули. Рассвет, незваный, нежеланный, забрезжил за окном. Владимир открыл глаза, в которых не осталось сна. Все же, средневековые трубадуры были правы. Рассвет — пора расставаний.       Проснувшись, Анна лишь улыбнулась и нежно поцеловала его в губы.       — Доброе утро.       Владимир рассеянно ответил на поцелуй, пуще огня боясь перегнуть сейчас палку. А может, к черту все и никуда её сейчас не отпускать?       Повинуясь этому дикому желанию, он навис над ней, целуя до грубости крепко и жарко.       — Володя… Володенька… Мне нужно идти… Я должна… — бормотала она между поцелуями, но чувствовала, что сдаётся.       Отрезвленный её лепетом, Корф выровнял руки, став вдруг невыносимо далеко, а затем, перекатившись, встал с кровати.       — Уходи.       Одевшись, Анна подошла к мужчине.       — Ты прав, Володя. Насчёт выбора. Я затянула с этим. Прости меня.       Его дыхание сбилось. Остается! Она остается!       Но она лишь быстро поцеловала его и поспешно вышла из номера.       Мужчина обхватил голову руками и сел на незаправленную кровать. Глава 7       В тот день самонадеянного капитана так и не нашли.       — Где он?! — лютовал грозный комэск с грустными глазами, — Я тебя спрашиваю, мать твою!       Кудрявый старлей только отводил глаза.        — Товарищ комэск, — заговорил он быстро, — тут дело такое… Он вернется. Если жив — к вылету вернется.        Комэск развернулся на каблуках и со всей дури обеими руками ударил по столу.       — Если жив! Вот именно, если жив!        Злость разом покинула его. На входе показался ушлый прапорщик и неловко откашлялся.       — Тарищ комэск… Разрешите войти? Я по поводу…       — Вон пошел! — тихо и безучастно ответил грозный комэск. Прапорщик подобострастно кивнул и шмыгнул вон.       Они ещё о чем-то говорили с кудрявым старлеем, когда ушлый прапорщик влетел внутрь без доклада:       — Беда, тарищ комэск! Снайпер!       Мужчины выбежали следом за прапорщиком. Чуть всхлипывая, у мертвого на земле возились две медсестры. Седой врач, подоспевший вместе с комэском и старлеем, только стянул с головы пилотку. Грудь юноши была пробита, остановившаяся кровь запачкала гимнастерку.        Растерянный товарищ покойного теребил в руках пилотку.        — Мы с наряда возвращались, у опушки… Он увидел в кустах что-то там — говорит, проверю, а тут и… Я очередь по кустам… а толку…        Из-за одного из блиндажей выбежала маленькая подпольщица. Остановилась у погибшего, осознавая — не он.        Принципиальный разведчик глянул на свою невесту, затем на труп, сплюнул и ушел к механикам искать закурить.       Самонадеянный капитан появился в расположении части только перед рассветом четверга. Маленькая подпольщица не спала всю ночь. Сидела на расстеленной сердобольной медсестрой шинели у какого-то дерева и, не двигаясь, смотрела в темную пустоту.        Она увидела его, только когда мужчина выходил из медпункта. Подскочила на ноги, захлебнулась словами.        Капитан остановился, развернулся всем телом на звук и, сам того не ожидая, поймал в объятия заплаканную маленькую подпольщицу.       — Ты где был? — слова срывались на всхлип, слёзы — на смех. — Ты где был?! Я думала, что потеряла тебя…       Он остановил её истерику, обхватив ладонями нервное девичье лицо.       — Прости меня. Прости…       Встретились глаза. Обнялись души. Задрожала Вселенная. Зажмурились созвездия в страхе перед тем, что должно случиться — и что за этим должно последовать. Мужские губы прикоснулись к женским. Неправильно, вопреки и против — но за два часа до смерти его даже сам дьявол, если он существует, не остановил бы! Несмелое прикосновение сменились теплом и горечью. Его губы горчили порохом и полынью, её — чуть отдавали гадким карбидным мылом и йодом, но этот вкус казался им слаще всего на свете. В каждом обреченном движении уставших губ — отчаяние любви и неистовство несбыточного будущего. И под запретом слова. Под проклятьем — чувства. Нежность становится болью. Их не было и нет…        Кто-то окликнул капитана, и он оставил её в предрассветной серости.        — Дождись меня… — звучит его голос сквозь столетия.        Не хватает воздуха легким.        — Ты… — сзади голос жениха.       Она обернулась к нему, тихо вскрикнув.       — Я люблю его… — попыталась оправдаться. Дрогнула бездна над их головами. Механизм запущен. Счет пошел на минуты.        Принципиальный разведчик, казалось, не собирался отвечать.       Смотрел на женщину, в который раз отнятую у него — и кем? Мертвым?!       — Он же обречен! — попытался остановить безумную.       Она пожала плечами. Гримаса ненависти перечеркнула мужское лицо и принципиальный разведчик бросился прочь. Туда, где неосторожных летчиков ждал фашистский снайпер.       — Подожди! — только и сорвалось с девичьих губ. Догнать, объяснить, успокоить! Но горячая пуля, бесшумно вылетевшая из темной чащи, пробила его грудь, рассекла перикард, и мощном толчком наружу хлынула яркая кровь проклявшего и проклятого. Она остановилась, не веря своим глазам, и приняла на выдохе свою пулю.        Они упали в мокрую от росы лесную траву, дав возможность обречённому на смерть познать весь земной ад. Мужские глаза ещё не успели закрыться, когда до гаснущего слуха донесся голос вертлявой медсестры — она кого-то искала и не находила, проходя по лезвию в метре от упавшего умирающего разведчика. Рассветное небо померкло, травы склонились на двумя телами. Поднявшееся солнце пожелало закатиться обратно, но вынуждено было смотреть на неизбежность их гибели во имя жизни других.       Самонадеянный капитан долго смотрел на лицо той, что пообещала его ждать и не выполнила обещание.       Скривился, когда безжизненно упала с носилок её рука на вытоптанную сапогами пыльную землю.        Молча вытащил из У-2 свой парашют, бросил под ноги механику. Впрыгнул в кабину, не надев шлем.        — От винта! — прозвучала грозная команда, и лопасти перемололи его жизнь.        Самолеты поднялись в воздух, в солнечные лучи, в непростой бой, из которого вернутся не все.       Самонадеянный капитан, выстреляв все до железки, увел ненавистного аса на склады, и, развернувшись, уверенно и спокойно пошел на таран. Терять ему было нечего. Испуганные глаза фрица мелькнули и пропали, самолет стремительно приближался к вражескому борту, а перед глазами самоуверенного капитана мелькнуло лицо маленькой подпольщицы. Он видел её такой, какой запомнил, какой видел впервые — то ли в этом веке, то ли в прошлом… то ли в будущем.        — Мы будем вместе. Обязательно будем! — шепнул он, врезаясь в самолет, и две пылающие машины упали на склады с боеприпасами. Предсмертные слова двух живых мертвецов схлестнулись в диком вихре, и выплеснулись жаром ещё нерешённого будущего, предначертанного и неопределенного, но подчиненного теории неизбежности…