Теория неизбежности

      Утром странная книга, подаренная не менее странной женщиной, попала в руки Михаилу.       — Анют, а это что? Не знал, что ты такое читаешь!       Мужчина открыл книгу. Страницы были пусты.       — А, тьфу ты! Блокнот! Спасибо, что не шкатулка, — он со смехом вернул книгу ошарашенной жене.       Как только за Мишей захлопнулась дверь, Анна бросилась к книге. Всё оказалось на месте. Если, конечно, можно так говорить о книге, в которой текст на страницах появляется только по мере прочтения. Главы, которые она прочла, никуда не исчезли. Тем более непонятно, почему Миша их не видел. Не осознавая толком, зачем, Анна положила книгу в сумочку и вышла из квартиры.       Владимир Корф встретил её в дверях — как обычно.       Он был счастлив видеть её, действительно счастлив. У него не было гарантии, что она придет ещё раз, что постучит утром в его номер, ставший ему роднее собственной квартиры.       Нетерпеливый и требовательный, он не раз выпытывал, куда она исчезает — и не получал ответ. Случайно выпавшее из её кошелька обручальное кольцо сказало ему все. Она не знала об этом эпизоде — он молчал.       Впрочем, с каких это пор Владимир Корф собирался делить свою женщину с кем бы то ни было? Даже если этот кто-то — её муж!       Но расспросы вызывали её недовольство, требования уехать с ним заканчивались скандалами на весь этаж, которые, в свою очередь, заканчивались, стоило ему перехватить её у самой двери, непререкаемо удержать привыкшей к власти рукой.       — Не уходи! — и она оставалась.       Он давным-давно наплевал на все и выследил её. Увидел её чистоплюйского мужа. Славный был бы малый, когда бы не стоял у него на пути. И все же каждый раз он сходил с ума сначала от страха, что она не придет, а затем от раздражения, что она не может бросить мужа и остаться с ним. Черт возьми, он же сделал выбор! Он торчит здесь которую неделю, переложив бизнес на замов. Он покорно ждет её каждое утро, хотя давно уже мог явиться к ней домой и сказать этому парню: «Она моя женщина! Я её забираю!»       Но он ждал её выбора. Её решения. Неуверенный, которую жизнь подряд неуверенный в её решении. И даже — о кощунство! — в её любви…       Анна обняла мужчину со вздохом облегчения: всякий раз, поднимаясь по ступенькам гостиницы, она терзалась страхом не увидеть его. Рано или поздно ему надоест ждать её, и он уедет. Что если это произойдёт именно в это утро?       Но он стоял в дверях, и можно было дышать.       Они всегда говорили много. Много, взахлеб, точно боялись не успеть сказать что-то важное. Вот и сегодня, слово за слово, поцелуй за поцелуем, они утонули друг в друге. Кружа Анну по комнате, Владимир задел лежащую на столике сумочку. Похолодел. Когда она упала в прошлый раз, открытие было не слишком приятным. Но сейчас, вопреки ожиданиям, на ковер скользнула книга небольшого формата.       — Что это? Боишься, что со мной будет настолько скучно, что прихватила литературу? — насмешливо поинтересовался он, скрывая отпустившее напряжение.       — Я забыла совсем! — спохватилась Анна, поднимая книгу. — Мне тут подарили кое-что. Хочешь посмотреть?        — Предпочитаю литературу посерьезнее, — беспечно отозвался мужчина, отнимая у нее книгу и отбрасывая томик на кровать. Книга раскрылась ближе к середине.       — Посмотри, пожалуйста, — попросила она.       Корф поднял очи горе и упал на кровать на живот, подтянул к себе книгу. Читать начал сразу с открывшейся страницы. С минуту он снисходительно улыбался, потом лицо его стало серьезным.       — Что ты хочешь услышать? — спросил через плечо.       — Ты видишь то же, что и я?       Владимир удивленно поднял бровь:       — А что тут такого, ну… кхм, особенного? Книга и книга, — ответил он, невольно возвращаясь к тексту.       Анна улеглась на живот рядом с ним.       — Открой последнюю страницу.       Изобразив недовольство, Корф открыл. Пусто. И перед этим пусто. Половина книги — просто чистые листы.        — Что за… И где остальное?       — Появится, если читать подряд, не пропуская, — пояснила девушка. — В этом весь фокус. Я тоже поначалу думала, что книга бракованная. Владимир ещё раз перетряс книгу.       — Очень смешно. Исчезающие… нет, появляющиеся чернила? От длительного контакта с воздухом?       — Это не всё.       Владимир перевернулся на бок. Прочитанное не давало покоя. Что-то было в этом всем. Знакомое, что ли. Будто это он собирался на смерть, точно зная её время и место. Будто он до горечи безумия влюбился в ту, кого любить нельзя, а она, она… Странная книга.       — Что же еще?       — Другие вообще думают, что это блокнот! Бумага белая — и всё. Мне её подарили в одном книжном магазине, а на следующий день мы встретились. Этого автора никто больше не знает. То есть, вообще никто! Нет такой писательницы! В природе не существует! Магазина этого тоже больше нет. На этом месте жилой дом, понимаешь?        Анна перевела дыхание и откинулась на подушку.       Губы мужчины потянулись в улыбке:       — Магазина нет, я — тыква или крыса, не определился, а все это тебе снится? — иронично заметил он.       Она отвернулась.       — Ну да. Проще всего сказать, что это у меня не все дома.       — Я этого не говорил, — примирительно протянул Владимир, гладя её плечо и принуждая повернуться.       Плечо дёрнулось.       — Ну ты же видишь, что с ней что-то не так!       — Вижу! — Корф снова заглянул в текст и заставил себя оторваться от почти засасывающих строк. — А еще она выбор сделать смогла, — прозвучало неожиданным упреком.       Анна замерла.       — Что ты имеешь в виду? — тихо спросила она, не оборачиваясь. Владимир дернул страницы.       — То и имею.        Мужчина встал, отошел к трельяжу.       — Я устал, Аня. Устал от жизни в подполье — я не умею так! Я любить тебя хочу открыто, я, слышишь, я хочу называть тебя своей женой, а это позволено только ему! — его тон набирал обороты. — Ты каждый день уходишь к нему, ты после моих губ целуешь его, ты в постель ложишься с ним! Я не могу так, Аня, не могу. Слышишь меня? Я устал ждать твоего выбора…       Он устало оперся на трельяж и умолк.       Она села на кровати.       — Ты давно знаешь?       — Давно, — ответил он, не оборачиваясь.       — Я не могу его бросить…       Мощный удар кулаком по трельяжу едва не стоил последнему жизни.       Значит, не любит. Не болеет, как он, не сходит с ума за бесконечно долгую ночь порознь. Но он без нее не выживет. Погибнет, как тот капитан. Он ведь погибнет. Не сможет без…       Этой главы в книге не было. Но он, Владимир, точно помнил. Потому что не сможет без.       — Мне жаль, что твои чувства не похожи на мои, — заговорил он, наконец, взвешивая каждое слово.       — Что ты знаешь о моих чувствах! — взорвалась Анна. — Я живу только в этих четырёх стенах, а там я жду утра! Я бросила всё и всех — работу, друзей. Я маму, не вспомню даже, когда видела в последний раз! Я мужу изменяю, я тебе правды не говорю, я себя ненавижу, но ничего не могу сделать! Уезжай, брось меня, потому что сама я никогда тебя не брошу! Но от него уйти я тоже не могу… Не спрашивай, я не знаю, почему… Я боюсь!       Корф сгреб в охапку бьющуюся в истерике женщину.       — Не бойся ничего, я с тобой. Ты нужна мне, как воздух нужна! Останься со мной… Неужели он тебе так важен?       — Я не люблю Мишу, — чуть слышно сказала она. — Но я не могу… Нельзя… У меня такое чувство, что я хожу по краю… Уезжай…       Он только сильнее прижал её к себе.       — Я не могу… Ты не ему изменяешь, ты мне изменяешь, пойми ты это… Я не хочу тебя ни с кем делить, ты моя!       Анна подняла глаза на мужчину.       — Ты что, всерьёз думаешь, что после тебя я могла… с ним?       Корф нервно дернулся, по привычке черкнул большим пальцем по щеке, но не нашел, что ответить.       — Ты что… — тихо повторили её губы, касаясь его лица. — Я твоя… твоя, — твердила женщина, будто заклинание, судорожно целуя его губы, щёки, лоб. — Твоя… твоя…       Он не поверил. Глава 6       Самонадеянный капитан проснулся в начале третьего. Открыл совершенно не сонные глаза. Снилось что-то странное и непререкаемо правильное, только непривычное. Царизм, дуэли, крепостные в длинных кружевных платьях, снег, сани, замерзшие в снегу люди. Война — но не такая, другая. Все было по-другому — и совершенно так же. Капитан мотнул головой. Где-то внутри нарастала боль. Странно, обычно морфий держал дольше. Видимо, всему виной перегрузка во время полета. Мужчина встал, стараясь не разбудить товарищей, и вышел на улицу.       — Куда? — шикнул дневальный.       — В медпункт, — равнодушно ответил капитан, и его пропустили.              Южная ночь, уже летняя, ясная, с огромными звездами, яркими, точно лапочки, обняла его легкой прохладой. В такие ночи особенно хочется жить.       Вдыхать прохладный, как колодезная вода, воздух. Дышать. Слышать.        Капитан нервно дернул рукав гимнастерки и юркнул в блиндаж. Зажег «летучую мышь» под потолком и окинул взглядом помещение, пытаясь сообразить, где же медицина держит морфий.       Дышать становилось все сложнее, спазм сжимал покалеченную грудь. Капитан ускорил поиски. Часть блиндажа была зачем-то второй день отделена ширмой. Прикинув, что туда могли вполне отнести часть препаратов, обреченный самоуверенный капитан скользнул за белое полотно.       На настиле из бревен, заменявшем медицине кушетку, спала маленькая подпольщица, трогательно уткнувшись носом в чью-то огромного размера шинель. Мужчина замер над ней, почти полностью закрывая собой слабый свет фонаря.        Капитан присел у настила и, грустно улыбнувшись, засмотрелся на маленькую отчаянную девочку, так не вовремя ворвавшуюся в его жизнь.       Зачем она рядом? И почему так трудно дожить оставшиеся часы? У него есть только завтра. В четверг утром прекратится все разом: жизнь, боль, ненависть, ревность, любовь. А она останется здесь.       Капитан бесшумно поднялся и оглянулся. Так и есть — морфий был здесь. Не заботясь стерильностью шприца, вколол себе лекарство и слабой рукой развязал жгут, снова ощущая реальность. И реальность смотрела на него огромными синими глазищами.       Самонадеянный капитан мысленно чертыхнулся.       — Разбудил? Прости.        Она лишь покачала головой и поднялась на своем лежаке.       — Плохо?       — Нет, — ответил резко и выровнялся.       Она сглотнула горечь и поднялась следом за ним.        — Вы не подпускаете меня к себе… почему?       Капитан коротко засмеялся. Ей ещё нужно объяснять? Да потому что…       — Я мертв. Завтрашний день — всего лишь недоразумение, — цинично, как он один умел, улыбнулся на одну сторону.       Маленькая подпольщица вздрогнула и шагнула к нему. Нервно сжала руки, не рискуя прикоснуться. В мужских глазах запретная нежность боролась с холодной гордостью. Победила. Он обнял её — быстро, сильно, благодарно. За то, что сделала его последние дни чуточку светлее.        Капитан вывалился из блиндажа в спасительную темень и побрел в лес, не разбирая дороги.        Утром в расположении все было по-прежнему. Точно и не будет четверговой операции. Самонадеянного капитана не было с утра, но о нём не беспокоились. Принципиальный разведчик, прихрамывая сильнее, чем прежде, шагал к блиндажу медпункта. Ушлый прапорщик из РМО попался на его пути, но потерялся от строгого взгляда и, дернувшись в одну сторону, всё же сбежал в другую.        На входе в блиндаж разведчик разминулся с вертлявой медсестрой — девушка вылетела, мазнув по его лицу затянутыми в хвостик волосами. Странная мысль пришла в голову подпольщика — а ведь он ни разу не видел её лица! В профиль, со спины, вполоборота! Но никогда она не смотрела на него прямо. ЧуднО…       Впрочем, додумать эту мысль ему не удалось. В блиндаже за ширмой убирала его маленькая невеста. Запах хлорки ударил в нос. Утреннего приветствия не получилось. В стерилизаторе валялся шприц, рядом лежал жгут и использованная ампула. Мужчина поднял стекло и посмотрел на свет. Морфий.       — Он был здесь? — спросил неестественным голосом замершую девушку.       Она лишь дернула тугим хвостиком потускневших волос.        — Ревнуешь, что ли? — и ничего не выражает звонкий голос.       Мужчина задумчиво опустил голову и уперся кулаком в деревянную стену. А и вправду, ревнует ли? А смысл? Завтра его не станет. И все будет по-прежнему. Всё обязательно будет.       — Вам всё равно никогда не быть вместе, — сказал он равнодушно и, ударив кулаком в бревна, вышел прочь.       Мелькнули темным медом волосы вертлявой медсестры, на площадку заруливали «ночники». У них никогда ничего не получится! Никогда!