Боль чужая и боль своя

       Они сидят на крыльце, вдыхая влажный холодный воздух с озера. Саша смотрит вдаль на бессчетное множество островов, которые едва видны за густой пеленой тумана. Борис Борисович, кажется, с головой погрузился в свои миры, от чего Васильев резко поднялся на ноги, поддевая с перил пачку сигарет. Боря дёрнулся, кинув ленивый взгляд на мужчину:       — И вот что тебе на месте не сидится?       — К воде хочу, — буркнул Саша, направляясь через небольшую лужайку к берегу озера, от которого веяло бесконечной тоской о несбыточном.        Он стоит, смотрит в рябистое отражение себя же, но такого отличного от известного Саши Васильева. Мысли накатывают медленной, но необратимой волной отчаяния. Из-за Лёвы не обидно, нет. Даже Шурику не хочется сказать пару ласковых, они коллеги, видятся на общих мероприятиях, нельзя же всё время источать ненависть, грозящуюся вырваться наружу истерикой.        Гребенщиков неожиданно образуется сзади, положив большую тёплую ладонь на плечо. Как он оказался так бесшумно — неизвестно, но и не важно. Саше стыдно. Боря еще на заре Сплина нахваливал всем, какой он, Сашка, умница и молодец, а Сашка этот ваш сопли по кулаку размазал и стоит, не знает обо что вытереть.       — Борь, прости, — слова даются тяжело, почти через боль. Боря знает, о чём он, неловких разговоров и признаний в вечной любви не будет, но Саше кажется, что он что-то проебал, бегая за невозможной нирваной в кругу семьи и группы.       — Ты извиняешься передо мной, или выражаешь свою боль, обращая её в вину ко мне? — Голос у Бори красивый, успокаивающий. Рука всё ещё покоится на плече, несильно сжимая.       Вопрос кажется простым до одури. Саша, чего ты извиняешься? Но Саша знает цену слов, а потому молчит. Гребенщиков понимает всё по своему, пропускает каждый сашин вдох через свою призму восприятия, подталкивает ближе к воде:       — Смотри, как мы поменялись, — Боря хмыкает, глядя в глаза отражению Васильева, — И у каждого в душе своя боль, Саша, от неё не спрятаться ни в лесу, ни у моря. Твой Третий Рим сгорит тогда же, когда сгоришь ты под гнётом прожитых лет. Не пытайся потушить то, что и так полыхает в душе, лишь найди нужную форточку, которая не даст пламени потухнуть, но не распалит костёр сильнее.- Саша смотрит в пустоту воды, чёрной, страшной, но тихой.       — Какая твоя боль, Борь? — Вопрос больше риторический, ответ, Саша уверен, он знает. Никогда и никто не срывается загород ради душевного покоя «товарища по цеху и маленького ученика». Никогда не говорят о тебе с отцовской гордостью, глядя в глаза нежно и любовно, но так смиренно. Никогда не спасают от пожара, давая себе право сгореть заместо тебя.       — Ты знаешь, но хочешь слышать это от меня, да? — Боря не злится, лишь улыбается их отражениям. — Моя маленькая Звезда Рок-н-ролла хочет умереть, глядя на то, как его Третий Рим полыхает адским пламенем. И я тут, увы, бессилен.        Саше хочется закатить истерику, жизнь-сука несправедливо подкидывает все больше говна людям, которые имеют право быть счастливыми. Себя, конечно, он не вписывает в ряд «должны», а уж тем более в строку «счастливые», но за Борю больнее становится вдвойне. Гребенщиков молчит, не стирая дурацкую улыбку пацифиста с лица, глядит куда то вдаль. Наверное, он телепат, но когда Саша невероятно быстро оборачивается, чтобы заключить Борю в объятия, тот даже бровью не ведет, лишь гладит по голове, беззвучно смеясь.       — Ты не потушить свою боль, если будешь пытаться исцелить чужую, ты же знаешь, да? — На ухо этот вопрос звучит безумно, Саше вдруг кажется, что ему снова едва лишь двадцать пять, а Боря впервые пожал ему руку и похвалил за хорошую музыку.       — Знаю… — Он запинается, чувствуя, как узел из нескончаемой тоски развязывается, когда Боря кладет свой подбородок ему на макушку. — Прости меня. За всё.       — Мне не за что тебя винить, от того, и прощать я тебя не буду, — рука Гребенщикова замирает между лопатками. Саша слышит, как бьется его сердце, сбиваясь с ритма, а от того, самому дышать трудно.       — Мы действительно поменялись, — бормочет он, вдыхая полной грудью. В объятиях Бори хорошо, пускай, пока никто не видит, они будут стоять так вечность.       — Хочешь ты этого, или нет, но ветер перемен сдует каждого. Жаль, лишь, что наша Аделаида не светит больше.        Саша зажмуривается, когда в голове летят со скоростью света все моменты с Борей. Их первая посиделка в компании, позже вдвоем; ночные прогулки по Питеру и Москве; выступления; запись «Песни о звездах»; опять посиделки; первая вспышка боли из-за Лёвы, Боря, который сидит рядом на диване и поёт Аделаиду. Все взгляды, жесты, прикосновения. Теперь всё кажется далёкой фантазией, а не былью.       — Мы ещё можем её зажечь? На языке горький вкус правды. Нет, не могут. Но Боря, чёрт возьми, на то и Боря, раз он легко касается губами виска и говорит тихо-тихо:       — Всегда есть второй шанс, но не всегда он нужен.- Гребенщиков делает шаг назад, выпуская Васильева из объятий. — Холодает. Идём в дом. Они не зажгут Аделаиду, и это знает каждый. Боря всё так же будет срываться по первому звонку от Звезды Рок-н-ролла, а Саша всё так же будет смотреть, как полыхает Третий Рим.