Оберег

      Бейдж журналиста — оберег от пуль весьма сомнительный. Особенно от выпущенных вслепую, в никуда, в кудаугодно. Подаренная бабушкой маленькая серебряная иконка на шее, металлическая фляжка с остатками рома в рюкзаке и громоздкая пряжка ремня, наверное, смогли бы помочь, если бы Алиса была главным героем американского боевика и, по закону жанра, непременно должна была оказаться живой в конце перед титрами. На вполне реальной передовой надеяться можно, разве что, на стены, удачу и фотоаппарат, остаться без которого, в целом, равносильно смерти. Но бейдж почему-то всё равно хотелось выправить так, чтобы он был максимально заметен. Может, хотя бы целиться не будут.       Рано спряталось зимнее солнце. Алиса добиралась до убежища короткими перебежками от здания к зданию, от остановки к фонарному столбу, спиной к нему прижалась, осмотрелась, несколько шагов к брошенной машине, дальше к металлическому дуршлагу, который раньше был ларьком, и вот, перед глазами уже арка нужного двора. Когда она стала называть свою комнату «убежищем»? Чёрт его знает теперь. Наверное, когда несколько квадратных метров в коммуналке в центре города перестали напоминать комнату? Когда половина дома оказалась разрушенной снарядом, когда курить стало можно прямо в коридоре, потому что огромная пробоина в стене вентилировала куда лучше окна. Когда соседи, — Алиса предпочитала думать именно так, — сбежали, вовсе не были убиты на улицах, просто сбежали, ну, переехали, знаете, бывает такое. Вот тогда и комната перестала быть комнатой, а стала вроде «убежищем». Сохранности оно, конечно, не гарантировало, и дырка в соседней стене подтверждала это, но там ещё оставалась кровать и маленький холодильник, вещи, книги и… Алиса. Алиса оставалась там, потому что больше ей оставаться было решительно негде.       Покорёженной двери подъезда больше не нужен был чип, тренированным ногам Алисы — лифт, а общая дверь уже несколько недель, вообще, отсутствовала. На шлевке грязно-серых, — а ведь были когда-то голубыми, — джинс болтался один единственный ключ — от деревянной двери убежища. Поворот, щелчок, поворот, и запах гари с улицы сдался под натиском букета из пыли, стирального порошка и влажности.       В маленьком холодильнике нашёлся засохший кусок хлеба, которым можно было, пожалуй, сделать ещё одну дырку в стене, и пара сосисок. На запах — их лучше уже было выкинуть, но голод не слишком принюхивался, а желудок уже скрутил спазм, настойчиво требуя подать сюда эти сосиски. Алиса повиновалась. Только хлеб всё-таки сунула в стакан с водой, чтобы прожевать без зубных потерь.       Зажужжал на коленях старенький ноутбук, видавший изрядно, шумный, кряхтел, жаловался на жизнь, но — повезло же девчонке — работать не переставал. Единственным кормильцем остался в семье из одного человека. Если бы не он, то сосисок холодильнику даже просроченных было бы не видать. Алиса просрочку эту не покупала, она денег не видела уже несколько месяцев, только отправляла фотографии в чудом уцелевшую редакцию, а какой-то посыльный мальчишка ежедневно приносил ей в качестве вознаграждения худой пакет с провиантом да, если повезёт, и выгорит сделать удачный кадр, пачку сигарет. Один раз за фотку голодного ребёнка в подворотне притащил даже бутылку рома. Его-то остатки и плескались в старенькой стальной фляжке на редкие случаи, когда сильнее обычного колотили девчонкины эмоции дверь, за которую наглухо были запрятаны.       Удивительно, каким чудом в этом доме ещё сохранилось электричество. Тому, что было когда-то соседним офисным зданием, повезло меньше. Зато там удалось неплохо поживиться. В ночную вылазку сразу после взрыва Алиса упёрла оттуда электрический чайник, моток разных проводов на все случаи жизни, несколько беспроводных мышей для старика-кормильца, батарейки, да по мелочи на продажу: кофе, чай, сахар — остатки былой офисной роскоши. Ещё пару раз наведывалась туда после, но почти впустую. Ценное всегда быстро разбирали. А если сунуться в гущу искателей, то можно было, вообще, обменять жизнь на находку. Правда, вряд ли она бы понадобилась после этого.       Найденный как раз там календарь Алиска на дверь повесила, а на нём в каждом месяце — виды любимого, некогда прекрасного, города. Числа в календаре девчонке были не интересны, а картинки… Вроде как что-то из прошлого, смотрела на них перед сном и мнила, что всё окружающее ей приснилось: закроет глаза, а поутру распахнёт — и нет дыры в стене, стрельбы на улицах, только бейдж «пресса» остался да любимый фотоаппарат.       День, можно сказать, оказался «не рыбный» совсем. Пока ела, скинула фотки в недовольно рычащий ноутбук, пролистала, увеличила пару штук. Едва ли этого должно было хватить на ещё одну пачку сосисок месячной просроченности. Несколькими кликами добавила на снимки драмы, сгустила краски, улетело письмо коротким «тирлинь», официально наступил вечер — работа же закончена.       Под подушкой, на своём законном месте, — старенький томик Булгакова «Белая гвардия». Сколько бы ни читала разного, а этот всегда хотелось ещё и ещё. Перед сном несколько глав, которые давно наизусть рассказать могла, пока глаза не закроются тяжело под редкие выстрелы с улицы. Уже привыкла.

***

      Утро началось в шесть сиреной. Зачем будили всех — неизвестно. Мол, не проспите, уважаемые, начинается война. Кто же стрелять будет, кто будет умирать, если вы все до обеда спать изволите. Алиса в постели поморщилась, потянулась, прислушалась. Кроме шума улицы, по идее, ничего услышать не должна была, но из остатков коридора вдруг потянулись голоса.       — Да нечего тут брать, говорю тебе, — мужской, грубый, прокуренный. — Идём, малёк, через два дома бомбанули только вчера, вот там и поживимся.       — Ты иди, — другой, молодой совсем, пацанский, но куда приятнее. — Я ещё пару дверей расшарю и мигом догоню.       Ворчание в ответ. Матерные присказки грубого голоса, вроде, не согласились, но начали удаляться, а шаги, наоборот, послышались совсем близко к двери. Алиса под одеялом замерла, вспоминая, закрывала ли дверь, дыхание проглотила поглубже, чтобы ни звука. Но вспомнить до конца спросонок так и не успела. Ручка металлическая лязгнула, и дверь распахнулась. Сердце внезапно ускакало в живот, а оттуда — ещё ниже, до самых коленей, и задрожало в них так, что одеяло ходуном.       На пороге парнишка. Худой, высокий, угловатый, лицо злое, голодное, скулы осунулись настолько, что выглядят заточенными. Дрянная, едва способная согреть, куртка, шапка надвинута до бровей, на кистях рук и кусочке шеи, который удалось рассмотреть под шарфом, — татуированы плотные геометрические узоры, — линии, много-много линий. Посмотрел на девчонку, потом — вокруг, оценил, вернул взгляд к Алискиным дрожащим коленкам, от них — к глазам.       — Чё застыл, малёк? Нашёл чего? — забасил неприятный с другого конца.       Пацан не в форме, и можно было подумать, что мирный искатель, но на руке у плеча повязана белая бандана, ошибиться сложно, — он из тех, из сопротивления. Что значит белый платок, Алиса точно знала. Вот уж, кто сволочи безжалостные, много о них говорили на улицах. Как отстреливают, пытают, а уж если не повезло родиться бабой, то и того хуже. Голодные они, говорили, не только до еды. Смотрела на него в ужасе, планировала уже, как дотянуться до рюкзака, как сигануть в окно. Четвертый этаж, да и чёрт с ним. Лучше сама убьётся, чем попадёт в лапы к сопротивленцам. У них ей не выжить всё равно. А доберутся до ноутбука, засекут там фото да письма в газету, так точно заживо сожрут, если не чего хуже.       Тикали секунды, глаза бегали по ошалевшему Алискиному лицу, блестели недобро. Цвета какого-то неясного, то ли серый, то ли грязно-синий. Вжалась девчонка в подушку спиной, так, что каждым позвонком ощущала твёрдую спинку старой односпалки. Сколько так смотрели друг на друга, наверное, вечность целую.       — Нет нихуя, ветошь какая-то да обломки, — громко, заглушая пляшущее невпопад сердце, — Уже иду!       На том конце коридора смех, раскатистый, мерзенький. Топот тяжёлых ботинок по ступеням, кажется, вниз.       — Говорил же!       Хлопок двери оставил Алису одну в убежище. Только тогда и удалось девчонке вдохнуть. Втянула воздух и едва не закашлялась, схватилась тут же за горло, сжала, чтобы только ни звука не издать. Дождалась, пока шаги стихнут, выдохнула. Ну и утречко.       Стучащее где-то коленях вернула усилием на законное место, отдышалась, выпрыгнула из кровати. Пальцы дрожали, пока пихала в рюкзак вещи, пытаясь не задавить ноут. Что делает, понимала с трудом. Знала только, что убежище теперь новое искать надо. Запомнил её пацан, в этом сомнения не было. Не стал делиться с сослуживцем, так сам вернётся, как пить дать. Дверь деревянная, замок хлипенький, даже если закроется — с одного удара берцем вынести не сложно.       Набила рюкзак до состояния шара, две толстовки сразу на себя натянула — шутки ли, декабрь в самом разгаре, поверх — огромную куртку не по размеру, еле трясущиеся руки в рукава засунула, шарф намотала кольцами, волосы тщательно запихала под шапку, авось, издалека сойдёт за щуплого пацана, маску от дыма, на ноги — тяжеленные зимние боты с шипами на подошве, остались с тех пор, как подростком к неформалам прибилась. Отбилась быстро, а ботинки пригодились целёхонькие. Бейдж-оберег повесила прямо поверх, фотоаппарат — под куртку. Рюкзак — килограмм десять, не меньше, — взвалила на тощие плечи. Прислушалась — тихо, окинула ещё раз взглядом остатки своего убежища, мол, спасибо этому дому. В груди завозилась грусть какая-то глупая, неуместная. Алиса её быстро смяла и выкинула, со стены сорвала календарь, пихнула во внутренний карман, кое-как поместился. Ещё раз послушала тишину за дверью, и быстрыми шагами по лестнице через ступеньку была такова.

***

      Весь день Алиса шныряла по городу с камерой: несколько кадров убитых, разрушенные шпили в свете редкого зимнего солнца и одна очень фотогеничная крыса у мусорки прямо около когда-то дворца.       Объёмная одежда и рюкзак из маленькой юркой девчонки сделали цель посолиднее, попасть в неё теперь было куда проще. Но ещё один день остался за спиной без пуль, и за это ему уже можно было быть благодарной. Если бы Алиса умела благодарной быть. Когда выключила себя, сама не поняла. Просто щёлкнула тумблер какой-то невидимый и перестала чувствовать совсем. День прожит — хорошо, есть что пожрать — отлично, что покурить — вообще, праздник. И так уже который месяц. Никого не жаль было, ничего не беспокоило, не волновало, кроме отчаянного желания выживать. Изо дня в день. Все силы маленького девчоночьего организма брошены были на самосохранение, остальное — вспорола, вынула, выкинула и забыла о том, что было когда-то.       С каждым месяцем призрачное «когда-то» становилось всё прозрачнее, незаметнее. Было ли оно, вообще? Помнила ли она? Или придумала? Пустоте внутри девчонки, по большому счёту, было на это плевать. И она плевала.       С посыльным газетным встретилась уже почти ночью под мостом, на котором когда-то четыре лошади было, но — спасибо, снаряду, — осталось всего три. Так и прозвали мост «Тройкой». Под Тройкой воняло ужасно, говном каким-то и трупами, зато никто туда точно не сунулся бы, да и вряд ли подумал, что оттуда можно тащить что-то съестное. Мелкий мальчишка лет тринадцати сунул ей в руки чёрный пакет, потом пошарил в кармане и протянул, открытую уже, пачку крепких.       — Возьму одну? — глянул лукаво, но жалостливо.       — Ты уже, кажется, взял, — Алиса голос понизила, осмотрела посыльного, потом мятую пачку.       — Одну только, — парнишка под нос буркнул и в размерах будто уменьшился. Поймала на воровстве. Скажет в редакции, его погонят ссаными тряпками.       — Бери ещё одну и проваливай, пока я не заметила.       Грязными пальцами мальчик достал сигарету, кивнул, сверкнул глазами азартно или благодарно больше, не понятно, и тут же испарился почти, только зашуршали сверху шаги мимо парапета.       — Спасибо! — сверху радостный голос, совсем ещё детский. Будто боялся, что если внизу начнёт благодарить, то ни с чем уйдёт.       — Вали! — Алиса в ответ, задрав голову.       Пакет тут же в рюкзак утрамбовала, чтобы ничего лишнего в руках не было, ничего подозрительного. От запаха поморщилась брезгливо и, перебив его свежеподкуренной сигаретой, направилась к лестнице, но не поднялась, а в тень гранитной стены юркнула, чтобы скрыть мерцающий, тлеющий огонёк.       Провизии в городе остались крохи, сигареты — тоже на вес золота. Опасности на пустой набережной, конечно, меньше, но рисковать совсем не хотелось. Алиса сама не попадалась, но со стороны наблюдала и пару раз даже фотографировала, как прижимали юнцов, да вытаскивали с них всё, что при себе есть, кроме денег. Эти бумажки теперь уже никому не нужны были. Училась на опыте улиц — ничего не доставать, никому не показывать, ни с кем не говорить. Идти быстро, почти бежать до пункта назначения. Кушать только в убежище, в темноте желательно, не чавкать, не дышать почти. Курить — так, чтобы не видел никто. Чтобы фляжку достать, так вообще, особый контроль ситуации, десять раз проверить — один глотнуть.       Слишком быстро кончилась сигарета. Алиса бычок выстрелила в реку, поднялась на набережную, плечи опустила, сгорбилась, чтобы выглядеть посерьёзнее, позлее, пересекла Тройку, и скрылась в тени узкого переулка. Куда идёт, понятия не имела совершенно. Убежища за спиной больше не было. А дома вокруг, хоть и пустовали по большей части, могли быть уже заняты кем-то таким же, как она. Или, чего хуже, сопротивленцами. Проверять надо было, прежде чем вторгаться, наблюдать, лучше несколько дней на стрёме стоять, пару ходок налегке сделать. Только вот тут как раз и вырисовывался замкнутый круг: чтобы новое убежище найти, надо караулить, а чтобы караулить, надо вещи в каком-то убежище оставить. Не идти же в разведку с круглым рюкзаком, честное слово.       Прошла в раздумьях переулок, за ним ещё один, и ещё пару. Ночь совсем тёмная выдалась, ноги ныли, веки тяжелели. Нужно было куда-то щемиться. Если не поспать, так хотя бы вытянуть конечности, да сбросить письмецо на завтрашнюю еду. Остановилась около относительно целого — только крыша пробита, и кирпич с одного края осыпался, — здания. Серое, незаметное, много целых стёкол. Пара снарядов всего, прямо как в её старом доме. Надежда замаячила и электричество там найти, и какое-никакое тепло. Нет, не отопление, хотя бы отсутствие сквозняков через пробитые стены.       Мимо прогулялась в одну сторону, мимо прогулялась в другую. Тишина. Людей в маленьком переулке не было, света в окнах — тоже. Усталость тем временем с ног предательски поползла выше к пояснице, от неё — по позвоночнику, и вот, уже шею заломило так, что осторожности пришлось отступить. Алиса сначала в арку шмыгнула, оттуда — в следующий двор, подальше от переулка, а там — в выбитое окно первого этажа, едва шурша ботинками к лестнице, вверх до самого чердака. Не безопасно, конечно, с точки зрения бомбёжки, но зато меньше шансов людей встретить. Под проходом на чердак цепкий взгляд подметил закуток, в нём дверь, за ней — когда-то кладовка. Обрадовалась девчонка.       Два на два метра комнатка буквально, но в ней, кроме отсутствия ветра, целая куча старых тряпок: тулупы какие-то, пледы, халаты. Пыльную ветошь Алиса устелила на пол, рюкзак спрятала под мягкий настил, дверь деревянную палкой припёрла под ручку. Осмотрела обустройство в свете фонарика — понравилось. Упала, руки-ноги в стороны раскинула, расслабилась. Наверное, даже кровать старая такой мягкой не была. Из чёрного наградного пакета подтянула рыбную консерву, булку деревянная, как обычно, пачку печенья — вот это редакция расщедрилась! За водой идти сил не было, электричество проверять — не безопасно. Железная банка легко открылась складным ножом, жижа из консервы даже вкусной оказалась, закинула пару кусков рыбы, улыбнулась. Остатки спрятала поближе к полу — там прохладнее. Заела парой печенек насухую.       Сытая уже, расслабилась окончательно. Не доставала даже ноут, руки уже совсем не слушались. Проверила только палку-замок, вроде, крепко. Вытянулась, насколько позволяла каморка, укрыла себя пыльной тяжёлой дублёнкой из найденного скарба, отключилась тут же, хотя собиралась бдеть.       Снились Алисе улицы любимого города, целые, нетронутые, утопающие в зелени, как обычно бывало, но уже почти забылось. Через Тройку, который во сне ещё «Четвёркой» был, шла Алиса по прямому проспекту до самой парадной площади, люди встречные ей улыбались. А посреди площади почему-то стояла большая новогодняя ель, только вместо игрушек на ней гильзы висели да гранаты. Сладко спала девчонка, почти как в убежище.