Оберег

      Марина поняла. Улыбнулась коротко, разобрала тяжеленный Алискин рюкзак, пригласила к чаю. Приняла Женьку родной. Улыбалась Алисе лукаво, глазами повторяла своё заклинание из двух слов, лукавством поясняя: «Я же говорила, что всё хорошо.»       Маленький весенний город стал летним, потом осенним, а потом совсем родным, своим, счастливым городом. Сопротивление до него так и не дошло. Времена были непростые, но разве могут непростые времена тревожить тех, кто через край наполнен нежностью. Ту, что не умещалась, направили на созидание: привели в порядок домик, что облюбовала Женька, построили веранду, высадили цветы и яблони с зелёными яблоками.       В стареньком Алискином ноутбуке поселились яркие, солнечные снимки. Даже в пасмурные дни удавалось девчонке снимать волшебство и этим же волшебством всё вокруг наполнять.       Женька работала на заводе. Метила на повышение — трудолюбие и упорство получили возможность включиться в дело. Интересовалась происходящим в столице, но, замечая тревогу в любимых серых глазах, поясняла:       — Никогда больше, слышишь? Ни одно государство не стоит человеческой жизни. Особенно твоей, — обнимала крепко, успокаивала тревоги, обещала и каждое слово претворяла в жизнь.       Ростислав Сергеевич писал письма. Рассказывал, что город освободили к лету. Навели худой ещё, неокрепший, но порядок. Восстановиться полностью несчастному, разбитому потребуются годы, а может и десятилетия. Но путь начат, а значит, станет снова забитый ручей полноводным руслом. Редакция переехала из полуобрушенного здания, разместили отдел вёрстки на целом отдельном этаже, выделили кабинеты — чистые, без ядовитого запаха типографской краски.       Марине теперь носили свои собственные зелёные яблоки в компенсацию тех, недонесённых. Подолгу болтали на кухне, делились планами, рассказывали о насущном. Сменялись времена года за чашкой ароматного кофе. Становилась серая женщина живой, румяной, улыбчивой.       Старый знакомый Иван об Алиске не забывал. Тоже рассказывал о своих делах на почту. Поначалу шутил о сбежавшей невесте, а после слал фотографии сына и симпатичной тоненькой женщины, улыбающейся над колыбелью, хвастался. Радовался, получая в ответ волшебные снимки Алискиных яблонь, фото шуршащей на кухне Марины, картинки обросшей, сверкающей синим взглядом, Женьки. Звал в гости, обещался приехать, как только малой окрепнет. Писал: «Хочу, чтобы у моего малька был такой друг, как ты!». Алиса улыбалась в экран, строчила: «Считай, он уже у него есть!», отправляла и ждала следующего письма.       О Палыче и Мишке новостей не было. Женя пыталась несколько раз связаться с другом, хотела извиниться за то, что накинулась несправедливо, обругала. Только безуспешно. Бывший коллега будто испарился, никто из общих знакомых не слышал о нём ничего, давно не встречал. Уже много после попалась на глаза статья в местной газете, что Палыч оказался за решеткой, не за инакомыслие, как хотели бы считать сопротивленцы, а за жестокое убийство нескольких своих единомышленников. Женьке хотелось верить, что Миши среди них не было. И она верила, пусть и безосновательно.       Не изменился мир, лишь начал долгий путь к изменениям. Не изменились ни люди, ни политические интересы. Только вот яблони во дворе стали вдруг важнее всего остального. В отражении серых девчонкиных глаз небо для Женьки стало светлым, мирным. Город — красивым. Люди — по большей части честными, добрыми. Поднялась прочным стержнем внутри непоколебимая вера в лучшее, уверенность в себе и в их общем «завтра». И каждый раз, вопреки страхам, опасениям, оно наступало. И вера росла, крепла, из стержня превращалась в прочную, нерушимую стену.       — Лиска, я дома! — кричала Женька каждый раз, заходя на деревянную веранду, и едва успевала досчитать до пяти, как маленький её ураган налетал с любой из сторон, оплетая руками и ногами сразу.       — Женька! Женечка! — то кричала восторженно, то шептала робко Алиса, и не было для бывшей сопротивленки звуков желаннее.