Оберег

      Стучали мерно колёса, покачивался вагон. С ним вместе покачивалась Алиса, зажав в руках любимую книгу. Качались буквы перед глазами, но девчонке они были не особенно нужны. Давно знала наизусть с первой до последней каждую страницу.       Марина лежала на полке, удобно устроив голову у девчонки на коленях и слушала, как почти наизусть Алиса рассказывала ей историю из книги. Невольно девчонка рассказывала её и соседям по плацкартному купе, и пассажирам соседних, которые, не сговариваясь, затихли под негромкий девичий голос.       Три ночи и два дня. Именно столько следовало простучать поезду, чтобы унести Алису на достаточное расстояние от её родного города. На безопасное расстояние. Остановки были предусмотрены лишь технические, изредка удавалось выйти покурить, вдохнуть теплеющий весенний воздух, перемешанный с пылью мелких городов, да размять бездействующие в дороге ноги. Еду выдавали на день для каждого, а туалет находился совсем недалеко, поэтому единственной активностью на два дня стала мыслительная.       Поднимая взгляд от книги, Алиса разглядывала провожающие поезд деревья и столбы, заброшенные перроны, редкие деревушки. Порой удавалось разглядеть дома, слишком похожие на тот, в котором жила Женя. Оттого и не разглядывать их не получалось. Такие же стены из крупных плит, такие же окна. За каждым из них своя история.

***

      Женя бежала не от опасности, не от войны. Дальше всего в прошлом хотелось оставить город, в котором она была одинаково счастлива и несчастна, а для этого подходил только один единственный поезд. И, будьте уверены, если бы путь его был проложен в самую горячую из всех точек планеты, он бы всё равно подошёл для этого бегства.       Естественно, никакого разрешения на выезд у бывшей сопротивленки и в помине не было, зато в полном комплекте присутствовали сильные руки, ноги, умеющие шагать бесшумно, и продвинутый уровень когда-то изученной конспирации. К последнему от вокзала вагону ей удалось подобраться со стороны складов и доков, минуя обескрышенные, плотно заполненные людьми, вокзальные стены. Самым крайним к выезду был, естественно, тягловый состав, а вот за ним — то, что нужно, — несколько грузовых вагонов. Страшные, темно-коричневые, затянутые плотным брезентом сверху. В таких в город приезжала провизия и бедный запас товаров первой необходимости. В составе поезда эвакуации они должны были идти пустыми, просто для того, чтобы вернуться туда, где их могут снова наполнить.       Опытным взглядом, притаившись за углом ближайшего контейнера, Женя срисовала двух надзирателей, обоих, естественно, со стороны перрона. Куда там, государственникам ботинки в грязи между шпалами марать. Усмехнулась бы, да не слушались мышцы лица, замерев в камень. Обогнула металлическую коробку с другой стороны, проскользнула неслышно к головному вагону, шмыгнула под сцепку между и оказалась на нужной стороне состава.       Подняла голову, взглядом из-под низко надвинутой шапки придирчиво осмотрела всю металлическую поверхность. Зацепиться не за что… Было бы, если бы несчастный не проржавел до дыр. А так, вот, прекрасные дыры, будто зацепки на скалодроме. Не страшили Женю ни гангрены, ни столбняк. Сгниёт и сдохнет, подумаешь. Так, может, даже лучше будет. Голыми руками вцепилась в грязно-коричневый металл, подтянулась, нашла дыры для ног, перецепила руки, подтянулась ещё раз. Вес потянул к земле, заставил неровные металлические куски впиться в ладони — ничего не почувствовала. Ещё раз подтянулась, развязала брезент перед носом, сунула голову под него. Ну точно — пусто. Ловко, будто жидкая, скользнула под импровизированную вагонную крышу, перецепилась руками в дыры изнутри. Тщательно узел завязала, как был, и, избегая шума, аккуратно тем же дырчатым путём слезла на пол.       Ну, почти пусто. Несколько открытых деревянных ящиков — роскошная находка для сна, стремянка и почти такая же ржавая, как сам вагон, рохля. Каждый шаг, даже осторожный, отзывался эхом в пустом вагоне. Буквально пары хватило, чтобы смекнуть и, не сходя с места больше, разуться. В носках было холодно, но безопасно. Мягкими кошачьими шагами Женя дошла до одного из ящиков, перелезла внутрь, подтянула крышку поплотнее — вдруг проверки перед выездом, сунула под голову старый рюкзак, устроилась, подтянув колени к подбородку и принялась терпеливо ждать.       Очень скоро застучали колёса, уносил поезд Женьку в неотёсанном деревянном ящике дальше и дальше от того места, где жизнь для неё была решительно невозможна. Едва ли где-то было бы лучше, но цепкая, жадная до жизни сопротивленка была обязана проверить. Кроме того, кажется, теперь обязана была жить. За себя и за девчонку, которую не сумела сберечь.

***

      — Яблоки? — удивлённо рассматривала девчонка зелёных и красных красавцев в лотках обыкновенной рыночной палатки. Обыкновенной для этого города, а для Алисы удивительной, будто не могло таких на земле существовать.       — Бери, милая! Наш совхоз ро́стит! — крупная с красными губами женщина, размахивала над яблоками огромными руками — продавала, надо же, ужасно непривычно. — Не смотри, что завяли чутка к весне, сладкие, вот те крест!       Крест Алисе был точно не нужен, а вот от яблок отказаться она не смогла, даже от вялых. Не помешали девчонке ни грузный, набитый разной удивительной провизией, рюкзак, ни такой же тяжести авоська в руке — так хотелось порадовать чуть приболевшую Марину.       Общий язык они нашли почти сразу. Если можно молчание, вообще, языком назвать, то прямо с первого дня. Если молчание за язык не считать, то в день приезда. Воспряла немного духом серая женщина, когда Алиса вытащила её за руку на шумный, залитый весенним солнцем перрон. В этом далёком городе весна властвовала уже безоговорочно. Запах костров перемешивался со свежестью влажного, насыщенного озоном, воздуха. Ни на секунду нельзя было усомниться — совершенно другое всё, а главное — так похожее на то «когда-то», о котором едва ли удавалось помнить.       Вокзал был под завязку набит местными: шумными, галдящими, непривычно улыбчивыми. Встречали, будто привёз им поезд что-то неизмеримо ценное, разбирали приезжих по семьям, по домам, бесхозных распределяли в пустующее, брошенное жильё. Именно за него девчонка и боролась — не хотелось ещё с кем-то знакомиться. И получилось ведь!       — Ко мне не хотите, так у меня этажом ниже пустая квартира, — не растерялась совсем сухонькая старушка, когда Алиса отвергла её предложение. — Только по хозяйству мне поможете, девочки?       Убедили, что помогут. И поселились прямо под не стареющей своей широкой душой Ниной Захаровной. Совсем скромную двухкомнатную квартиру сделали светлой, по-женски уютной. Вымыли грязное, вычистили, выбросили хлам, починили сломанное, прибрали нужное. Комнату с кроватью Алиса уступила по старшинству, сама заняла поменьше, с софой и шкафом. По полкам разложила свой скромный скарб, за дверцами в тумбочках нашла постельное бельё, всё перестирала вручную, себе выбрала попроще, Марине отнесла красивое с узорами и цветами.       — Смотри, какое! — улыбалась девчонка впервые со времени их знакомства. — Другая жизнь, Марина, совсем другая будет!       Серая женщина поначалу пожимала плечами, кривила губы досадливо. А потом постепенно оттаяла, тоже начала улыбаться Алисе в ответ.       — Ты, если не хочешь, Катей меня не называй. Тут дела нет никому, что в документах написано.       На том и порешили. Алиса вернулась к фотографии, с утра до вечера пропадала на улицах, снимала людей, уличных (надо же, даже они сохранились) котов, дома, веснеющие скверы, зеленеющие робкой новорожденной зеленью, скамейки на аллеях, подсвеченные долгожданным солнцем. Потом, по обыкновению, обрабатывала, краски больше не сгущала, наоборот, ярче делала, нежнее, отправляла Ростиславу Сергеевичу, писала: «Удивительный город! Спасибо!». Сама вместе с весной оттаивала по крупицам, теплел затаённый в девчонке могильный холод, отогревался.       Сложно было ночами только. Снов у девчонки было много, а весны в снах не было. Приходила по ночам к Алисе зима, холодная, снежная. Отогревали теплотой синие глаза, руки горячие, ухмылка на полных плотных губах, геометрические узоры на коже. Алиса никогда не забывала, но каждой ночью приходилось ей вспоминать всё незабытое до мельчайших подробностей. Дрожали во сне руки, испариной покрывался лоб, падала девчонка в утро, будто из окна в сугроб, просыпалась, крича:       — А ты? А ты, Женя? Женя… — чувствовала прохладную ладонь на лбу, мягкие прикосновения, — Женя… Женечка…       — Тихо-тихо, девочка, — шептала Женька во сне нежным голосом Марины.       Сон прерывался. Женя становилась Мариной. Марина гладила девчонку по волосам, плечам, целовала по-матерински лоб, щёки, унимала дрожь в ладонях своими прохладными пальцами, тихо-тихо говорила, почти беззвучно шевелила воздух губами:       — Всё хорошо, моя девочка, всё пройдёт.       От обращения девчонка вздрагивала и заливалась слезами. Поэтому очень скоро его не стало. Короткая Маринина мантра превратилась в заклинание из всего двух слов: «Всё хорошо». И Алиса ей верила.       — Будьте добры, килограмм, наверное, — совсем не уверена была Алиса насчет единиц измерения, пробормотала неловко и уставилась на женщину в палатке, ожидая почему-то, что та засмеётся.       — В лотке четыре, половина лотка — это два. Бери два, милая! Не пожалеешь!       Алисе логика с половинами показалась не очень понятной, но она сразу же согласилась, закивала головой: два, так два. Перехватила поудобнее авоську, стремящуюся разрезать пальцы, и полезла в рюкзак за деньгами. Прав оказался Ростислав Сергеевич, не везде ещё люди забыли, как деньгами пользоваться. Крупная продавец сама решила, что Алисе нужны зелёные, пересыпала в пакет ровно половину половины прилавка, протянула длинной крупной рукой, другой сгребла со стола перед собой несколько мятых купюр.       — Хватит? — неуверенно уточнила Алиса, забирая покупку.       — Хватит, — блеснули глаза напротив довольно. — Ещё приходи! За красными!       Девчонка кивнула, поставила пакет с авоськой на землю, поправила рюкзак и, распределив тяжесть почти равномерно на обе руки, пошла к автобусной остановке. Да, в этом удивительно далёком городе сохранились даже автобусы. Пешком Алисе, конечно было привычнее, но, когда речь шла о походе за продуктами, выбирать не приходилось.

***

      Два дня и три ночи дороги Женя почти не покидала деревянный ящик. Разок за день на технических остановках удавалось сбежать из ржавой коробки в туалет. Опоздать она не боялась, но каждый раз успевала вернуться под брезент к отправлению. В вагоне было холодно, сыро и воняло плесенью. Снаружи ощущалась стремительно приближающаяся весна, будто поезд ехал на встречу с ней.       Единственную и по совместительству конечную станцию Женька опознала по шуму разномастных голосов. Привычными уже движениями перелезла через ржавую стену, спрыгнула на ещё не плотный островок травы и быстро скрылась между промышленными привокзальными строениями. Встречающие её совсем не интересовали.       В тот же день удалось Жене найти небольшой брошенный дом на окраине, в нём немного мебели, но самое главное — топор и печь. Место для сна, источник тепла и инструмент для добычи дров — вот пожалуй и всё, что нужно было человеку, в котором едва теплилось физическое подобие жизни.       Потянулись дни, нашлась работа на заводе поблизости. Заменил Женю бойкий, ловкий, лукаво ухмыляющийся парень Женёк. Работал за Женьку, за неё рубил дрова, наводил весенние уборки во дворе, хмуро здоровался с редкими соседями, ничего не спрашивал, ни о чём не думал — жил, как живётся, и был этому рад. Ночами сердился только на Женькины кошмары, которые не давали покоя перед ранними сменами: то девчонка в них в пропасть падала, то Палыч в упор стрелял, то Палыч падал, а девчонка стреляла — не соскучишься и, уж точно, не выспишься.       В сам город Женёк ездил не часто. Первые дни пошлялся, оценил локацию, порадовался солнцу да спрятался в свою берлогу. Изредка шнырял пополнить запасы провизии. Сразу на неделю вперёд на рынке закупался печеньем, хлебом, мясом, сигаретами. На том и жил.       — Выходить на следующей будете? — окликнули хмурого парня на подножке у дверей автобуса.       Парень кивнул, подтянул на плече лямку рюкзака, развернулся лицом к двери. Следующая остановка как раз подходила — рынок недалеко, а от него можно пройтись по аллее до мороженщицы, устроить настоящий выходной, шикануть. Засвистели тормоза старенького автобуса, зашипели дверные механизмы, посыпались на улицу люди. Вот ведь нетерпеливые бараны, будто не успеют выйти все, если друг друга не растолкают.       Женёк шагнул со ступеньки прямо в толпе, едва устоял на ногах, сдерживая натиск грузной женщины, ещё шаг попробовал сделать, да не тут то было — рюкзак застрял между толкающимися. Сверкнул злобно синими глазами, дернул за лямку — никакого результата, дёрнул сильнее. И тут как раз расступились несчастные по широкой улице, освободился рывком рюкзак, и полетел хмурый парень спиной вперёд на тротуар.       До тротуара без препятствий, впрочем, долететь не получилось, под спину попался кто-то, послышались ругательства и звук разбивающегося стекла.       — Под ноги надо смотреть! — сверху вниз проворчала автобусная женщина и скрылась за остановкой дальше по улице.       — Девушка, вы в порядке? — тут же засуетились сзади ещё голоса, — Не поранились? Не порезались? — всё смешивалось в общий гвалт, который обращён был точно не к ушибленному асфальтом Женьку.       Хмурый и чертыхающийся, он поднялся сам, едва не поскользнувшись снова на рассыпанных под ногами яблоках. Их ещё не хватало до полного фиаско. Откуда, вообще, взялись, прямо на остановке? Поднялся на ноги, огляделся в поисках того, кого снёс в полёте. Замер вполоборота. Показалось. Моргнул несколько раз, зажмурился посильнее, снова глаза открыл — не может быть. Суетили прохожие, плотным кругом обступили хрупенькую фигурку, закрыли своими головами, плечами, исчезла в толпе галлюцинация. Уже было направился по своим делам, сетуя на удар по затылку. Но нет, не шли ноги. Обернулся снова, полез в толпу, расталкивая, прямо по яблокам этим проклятым шагая.       — Алиса?! — могли ошибиться глаза, не могло лишь сердце. Прыгало, ухало в груди радостно, сбивало с ритма дыхание, саму бы Женьку сбило, если бы не плотная толпа вокруг. — Алиса!       Девчонка замерла с остатками целлофана в руках. Наверное, они когда-то были пакетом. Наверное, в нём и лежали те самые яблоки или та самая бутылка минеральной воды, что хрустела разбитым стеклом под ногами. Та же девчонка. Та самая. Рюкзак тот же за спиной, лохматые непослушные волны растрёпаны в разные стороны, глазищи огромные, серые, как небо весеннее. Кажется, похудела ещё. Кажется, острее стали скулы. Кажется… новое пальто. Смотрит, вот, прямо в глаза сквозь толпу, глазам своим не веря.       — Женя? — по губам только смогла прочитать, ринулась ближе через самых настойчивых помогающих, в два шага растолкала всех, схватила, всю целиком вместе с рюкзаком сгребла в руки, обхватила, вжала в грудную клетку. Только тогда поверила, что не почудилось.       Уехал автобус. Расступились люди, поворчали, погалдели, разошлись по своим делам. Опустела остановка. Ни слова так и не смогла найти Женька на языке, не смогла найти и сил разжать руки, плотно оплетающие девчонку. Как вкопанная замерла, физически ощущая, как отогревается внутри каменно-ледяная глыба, как отступает огромный ком, что, оказывается, стоял поперёк горла с тех пор, как выпустила Алискину руку.       Замерла и Алиса. Хотела было несколько первых секунд отстраниться, ругаться, обидеться, да не смогла. Выдохнула шумно, уткнувшись в ключицы и заревела. Беззвучно катились по щекам крупные слёзы, мочили шарфы, проникали на Женькину футболку. Странные слёзы, лёгкие, освобождающие. Весь холод могильный из Алисы вылился этими слезами, всё её мнимое спокойствие разом рухнуло. Сколько простояли, девчонка не думала. Да хоть всю жизнь оставшуюся стояла бы так, лишь бы не исчезло, не померещилось ей родное её чудовище, не отняло бы рук, не переставало бы тяжело дышать в макушку.       — Живая… — удивлённо шептала Женька в волосы, целовала их коротко, целомудренно, прижималась щекой, и снова по кругу, — Живая. Живая!       Алиса сначала не задумывалась, а потом отступили слёзы, отчётливее стал жжёный карамельный запах, который уже почти забылся, яснее слова. Живая? Девчонка нахмурилась, не понимая, и тут же с пришедшим осознанием заревела вновь. Вспомнился ей главный редактор, вспомнился некролог в газете, сложились мелкие неважности в огромную картину потери, которую пришлось Женьке незаслуженно пережить. Это кто ещё кого предал при таком раскладе? Ни следа не осталось от ядовитых обид.       Много было сказано, ещё о большем говорить не потребовалось. Глупая девчонка всё шептала:       — Прости, прости, — как заведённая.       Женька хмурилась, убеждала, что это ей прощение нужно вымаливать. Губами все ненужные слова стирала с губ, не давала закончить. Сидели на лавочке уже который час, всё никак не решались расцепить руки, взгляды. Про Марину слушала внимательно, ревновала (представляете? То-то Алиса похихикала вдоволь) поначалу, потом сообразила, что к чему, куснула усмехающуюся девчонку за нос и снова к губам, даже пары секунд без поцелуев много слишком. Вот бы можно было разговаривать и целоваться одновременно.       Тогда-то и вспомнила Алиса про то, что её ждут. Подскочила, схватила Женьку за руку, коротко отрезала:       — Ты со мной! — и понеслась к остановке.       — А что… Что ты ей скажешь? — на вопрос решилась только около дома. Идти за Алисой Женька готова была куда угодно, вот только другой человек, взрослый да наверняка заочно невзлюбивший её, несколько пугал.       — Так и скажу, что ты Женя. Она поймёт, — отрезала девчонка, бойко затаскивая за собой в тёмный подъезд.