Тепло его души

PUBLIC — Make You Mine

Три часа ночи. Три гребаных ночи и почти что уже четыре утра, но некоторая причина бодрствования Акааши в такое непривычное время всё-таки была, как ни странно. Причина сумасшедшая, шумная и неугомонная. Бегает всё по пятам и не оставляет своих безумных идей ни в коем случае, до того живых и за жизнь с полной мощью цепляющихся, что аж жутко иногда становится. — Акааши, мы же идём любоваться рассветом? — Бокуто летает по квартире и напяливает по ходу хаотичных действий на себя футболку. Свет он в комнате заботливо оставляет выключенным, и только маленькая настольная лампа горит приглушенно-желтоватым отблеском на стенах, позволяя парню спокойно ориентироваться в квартире, всё ещё ни обо что не споткнувшись и не налетев со всей мощи мизинцем ноги на коварную своей неприметностью низкую тумбочку. — Сейчас ночь, Бокуто-сан, — Акааши считает необходимым напомнить об этом очевидном факте несведущему Бокуто. Он с трудом продирает глаза и принимает сидячее положение, глянув мимолетно на прикроватные часы. Тон его голоса не то растерянный, не то недовольный и какой-то недоверчивый. За окном всё ещё темень непроглядная, и о каком там рассвете так задорно приговаривает Котаро, связующий понять ну совсем никак не может. — Потому то мы и выходим заранее, глупенький. Нужно успеть собрать всё к этому моменту! — Бокуто бережно улыбается и, подойдя за два шага к постели, целует растрепанного Кейджи в лоб, убирая с лица парня вьющуюся чёлку. — Без меня иди, — Акааши безынтересно плюхается обратно в кровать и зарывается с головой в одеяло, всем своим видом выражая неимоверную сонливость и нежелание куда-либо вырываться в такой-то час. — Нет, так не пойдёт, — смеётся по-доброму Бокуто и странно замолкает, но второй на это внимания никакого не обратил, опять в готовности беззащитно уснуть, а зря. Потому что в следующую же секунду по квартире уже разносится смех Акааши, которого сейчас бессовестно подстерегли и с аккуратностью защекотали. Теперь Котаро пожинает плоды своих проказ и обиженно почесывает ударенную легонько руку, потому что отлично знает, что Кейджи щекотки боится как огня, и даже огня он боится меньше по сравнению с этим. Но зато он наконец проснулся.

***

— Акааши, хочешь посмотреть со мной на рассвет? — ещё вечером Бокуто забирается в постель и пододвигается ближе, чтобы Кейджи, уже быстро засыпающий после очередной рабочей смены, точно расслышал вопрос. — Угумхн, — и непонятно, то ли Акааши в полудрёме действительно не понимает суть просьбы, то ли это он так неопределённо отказывается, но данное ленивое бормотание Котаро воспринимает как абсолютное безоговорочное согласие.

***

Сейчас же Акааши уже сидит за кухонным столом, попивая угрюмо кофе, чтобы хоть как-то освежиться и слегка взбодриться, и пока ничего осуждающего не говорит, но что-то бывшему капитану Фукуродани всё же подсказывает, что во взгляде напротив можно прочитать завуалированное «если б это был не воскресный день, я бы тебя прибил». Потому Бокуто выжидает некоторый момент, а потом выдыхает и самоотверженно произносит: — В общем, давай наготовим еды, выйдем на улицу, сядем на траву и, если рассвет тебе всё же не понравится, то так тому и быть, разрешаю оставить меня без поцелуев на... три дня, да. — Неделю. На неделю, — настолько жесток и тяжёл был ущерб для сна Акааши в этот день, который он мог бы провести часов до десяти в умиротворённой дрёме. Котаро же лёгких и безобидных путей не искал, поэтому и связующий скупиться был не намерен, поправляя условия «сделки» по своему усмотрению и желанию. Делать так он и сам не особо хочет, потому что Бокуто целовать и быть им целованным — вроде великого благословения, прямиком с небес спустившегося, но будить настрадавшегося работягу посреди ночи тоже отнюдь не безобидная затея, пусть так и знает. Котаро вздыхает тяжко, удручённо, но соглашается — деваться некуда, — а после включает негромко домашнее радио и принимается за готовку. То радиовещание — чёрная и слегка запылившаяся коробочка с массой щёлкающих кнопочек в углу стола, — кажется, переходило по наследству и Акааши досталось от матери, отказов не принимающей. Коллекционировать всякую дребедень, ценность которой есть почти только на мусорной свалке, он не любил и не привык вовсе, но делать ничего не приходилось, кроме как притащить антикварную штуковину в их с Бокуто дом и представить капитану как «великий дар предков». Дар сей принят был Котаро очень бурно и заинтересованно, и потому антена была тут же настроена, кнопочки мгновенно потыканы, а радио, к великому удивлению обоих парней, включено. Работоспособность его оставляла желать лучшего, но это не исключало факта, что Бокуто, впечатлившись атмосферой того времени и звучанием не назойливо шипящих радиопомех, будет иногда включать его просто так, для фона. Теперь, полистав немного каналы, Бокуто остановился на чём-то более менее привычном для слуха, приглушил звук и продолжил нарезать хлеб для бутербродов, изредка в некой неловкости поглядывая боковым зрением на хмуроватого своего парня, сидящего за столом и ложкой самозабвенно вылавливающего из кофе светлую пенку. Он, вроде как, чувствует вину, но Акааши же согласился на авантюру не многим временем ранее, значит и Бокуто не виноват, ну верно же? Да и зрелище то, по мнению Котаро, определённо стоит того, чтобы один раз в жизни из-за этого не доспать, потому-то он абсолютно уверен, что наказание за «провинность», им же придуманное, осуществлением в реальность не грозит. Неудобная тишина почти совсем не давит дискомфортом благодаря музыке, играющей ненавязчиво из радио и не грозит разрастись дальше головы парней, и тут Бокуто, слегка заслушавшись за монотонным занятием, встрепенулся, этим действием отрывая и Акааши от любования узорами на кофейной кружке, заставив в недоумении обратить на себя внимание юноши. Котаро быстро подходит к запылившейся поющей коробочке, подкручивает побольше кнопку с громкостью и осмеливается поднять взгляд на Кейджи: — Слышишь? — Что именно я должен услышать? — озадаченно приподнятая бровь и стальной скептицизм в голосе. — Песню, — со всей своей наивностью поясняет Бокуто и забавно так моргает совиными своими глазами, выжидая, когда юноша прислушается к мелодии и словам, исходящим из радиоприёмника. Акааши услужливо замолкает, слушает и мгновенно предполагает: — Она случайно зазвучала на вашей выпускной дискотеке, верно? — Котаро легонько улыбнулся, утверждая. — И вы меня тогда поцеловали? — в ответ Бокуто часто и воодушевленно закивал, на вид почти уже забыв о том, кто именно так нетактично потревожил Кейджи во время его законно положенного отдыха. Неясно, что нужно было связующему ответить на этот внезапный и немного неуместный выпад, но он лишь отпил ещё один глоток кофе и опять протёр глаза. О том незначительном, что именно в тот день Акааши был насильно притащен на вечеринку как гость-второгодка, через полчаса после прихода словил Бокуто за пробой алкогольного коктейля, а потом одарён был первым для себя поцелуем, как то не особо желается напоминать и вспоминать вообще, но оно уже само. Спать теперь не хотелось, после такой побудки хрен уснёшь, не получится, даже если очень сильно постараться, хоть характерная раннему подъёму усталость таки сопутствовала состоянию Акааши. Он сердится на Бокуто уже больше даже для вида и чисто внешне, потому что идея парня сейчас, уже на более пробудившуюся голову, кажется не только жутко странной и безумной, но и до умопомрачения трогательной. Котаро, ты настоящий придурок, а ещё неисправимый романтик. Он стоит у кухонной столешницы и всё как-то мнётся, напевая тихонько полюбившуюся, нагоняющую приятную ностальгию мелодию и кивая головой в такт песне, но боясь полностью раскрепоститься под скупостью эмоций Кейджи. Правда, с каждой секундой зажатость та уходит и уступает место желанию попеть, что Бокуто открыто, уже ничего не страшась, совершает на припеве. Он же всё-таки ас, черт возьми! Слов всех он не помнит, а даже если бы помнил, это не особо помогло бы Котаро с его ошеломительно-невероятно-минимальными и лишь базовыми знаниями английского. А потому он просто начинает пританцовывать как знает, и не потому, что данными действиями пытается разбавить атмосферу, а потому, что ему действительно хочется. Он разворачивается к кухонному столу, за которым сидит Кейджи, легонько улыбается ему уголками губ, не прекращая топтаться в манере танца, в глазах читается абсолютная любовь и трепетное доверие, а Акааши в этот момент молит себя сдерживать собственную улыбку, и несмотря на многолетнюю практику жития с притупленными в выражении своём эмоциями, он теперь вправе бы был записать своё внешнее спокойствие в книгу собственных рекордов и гордостей, если бы такая действительно имелась.

***

Никогда бы Акааши не подумал, и, хоть ты об стенку убейся, ни за что бы не поверил, если б ему сказали раньше, что счастье совместной жизни — танцевать с самым любимым человеком под какую-то не очень то и любимую, но нереально зажигательную для Бокуто и приятную ему песню в четвёртом часу ночи, хоть танцы эти в исполнении Котаро и походили больше на какое-то хаотичное, но очень радостное дрыгание руками, напрочь отличающееся от привычно изящных движений Акааши. Но каким-то удивительным и, не побоюсь этого слова, волшебным образом, всё пришло именно к такому исходу данного не банального подъёма, и теперь Кейджи уже в некоторой мере благодарен парню за то, что тот при пробуждении безобидно его защекотал, а не облил ведром леденящей воды: так сил на танцы уже бы не осталось ни у одного из них. Песня доиграла неожиданно и как-то слишком быстро, внезапно, заставая обоих парней врасплох рекламной паузой на радио. Три минуты пролетели подобно трём секундам, а потому Котаро хотел бы сейчас включить музыку ещё так раз пять, чтобы уж точно не прогадать. Бокуто, теперь немного надувшийся такому резкому окончанию бала, едва начавшегося, хотел бы ещё петь, танцевать и веселиться, ну или напросто делать то, что он там танцами называл, а Кейджи не отказался б ещё посмотреть на беспечно летающего по кухне парня и прочувствовать ещё хоть на минуту это его нестерпимо рвущееся наружу счастье. Но светлеющее слегка небо за окном напоминает о себе неясными бликами на стёклах, а потому Котаро мигом вспоминает о цели своей никем доныне невиданной миссии: вытащить Акааши на свет мирской и показать ему явление всех веков и поколений, восьмое чудо света — рассвет! Акааши же, распознав замыслы парня, глубоко вздохнул, но опустошенную кружку в раковину поставил, выискивая что-то более пригодное из одежды и уже даже не переча этому донельзя сумасшедшему плану. Пф, он будто ни разу в жизни не видел, как солнце из-за горизонта выезжает! Но и спорить с Бокуто как-то желания особого не возникает. Просто потому, что первые попытки противиться были безуспешны и успехом не увенчались. — Готов? — окликает Котаро у входа, нетерпеливо всё поглядывая в окно. Кейджи лениво кивает, обувается и тоже выходит из квартиры, так нежеланно покидая тёплое местечко и встречаясь лицом к лицу с летним ветерком. Он не был ледяным или колким, и вихрем эти игривые дуновения совсем не назовёшь, но пробудиться свежесть прохладного воздуха точно помогала лучше некуда. Хоть на улице всё ещё довольно сумрачно, и только в одном самом восточном краю небесного свода серо-синий сменяется постепенно светловатым, всё предвещает скорый восход: абсолютная тишина, замирание природы, мерное покачивание шелестящих листьев на деревьях и невысоких кустарниках, и только изредка можно было услышать легкое щебетание с веток и крыш домов. Ни единого человека не мелькало на улице, что было не удивительно — не всем в голову взбредёт в выходной день подниматься ни свет ни заря, но от пустоты на улице будто и дышалось свободнее, и весь квартал ощущался по-другому. Парни же поспешили обустроиться на траве, под командованием Бокуто расположившись на самом удобном для созерцания чудес природы месте. Шли минуты, и щебет только усиливался, но тогда-то Котаро, стоящий в нервном ожидании всё то время и поглядывающий постоянно то на часы, то на небо, выкрикивает радостно, казалось, распугав всех птиц или наоборот примкнув к их рядам подобным воплем: — Вот! — указывает он пальцем живо на причину собственного ликования. Акааши всматривается, поправляя на переносице очки, и только теперь замечает аккуратный алый край у самого-самого горизонта. Вон он, совсем как тоненькая полосочка или почти незаметная капелька, упавшая небольшой красной горкой на поверхность. С течением тягучих секунд будущий шар звезды уже приобретает похожие на него формы и очертания, озаряя всё вокруг постепенно, совершенно неспешно и будто тоже лениво. Поначалу свет очень ласков и осторожен, смотреть на него не больно почти что и даже приятно как-то, не пригревает и освещает он очень бережно, но полностью оторвавшись от полосы земли, солнце начинает откровенно ослеплять, заставляя Акааши слегка перекрыть взор рукой, дабы хоть как-то рассмотреть рассветные переливы неба — не просто так же он сюда вышел ни свет ни заря. А переливы те действительно того стоят: распыляются по всей шири невероятным разнообразием цветов, от желтоватого до пасмурно-пурпурного, розоватые облака едут высоко и до того плавно, что кажется, вот-вот и небо превратится в озёрную спокойную гладь, оставляя широкие разводы воспоминаний в душе. Бокуто не менее зачарован и, кажется, за наблюдением забыл даже всё подряд комментировать, как он это обычно делал, и стал подозрительно молчаливым, уж слишком долго Кейджи не слышал из стороны парня наполненное энтузиазмом «Вау, потрясно!», «Хей-хей-хей!». И стоило только вспомнить о данном затейнике, и до руки Акааши, поднятой перед его глазами в миссии защищать от палящего свечения, дотронулись, заставляя того озадаченно обернуться на аккуратное прикосновение. Котаро уже немного умеет держать в себе силу, не хватать резко в охапку и не душить в неистово-крепких объятьях со всей своей мощью, и потому касание рукой кажется очень неуверенным и даже робким с его стороны. Через секунду он уже переплетает их пальцы и опускает руку зажмурившегося теперь от солнца Акааши, не отпуская из своей широкой ладони. — Не любишь яркий свет? — интересуется Бокуто, замечая реакцию парня на светлые лучи, уже окутывающие практически всю поверхность. Кейджи забавно щурится, немного даже улыбается, но безразлично сознаётся: — Не могу на него смотреть. Глаза болят, — немного уклончиво отвечает Акааши. Потому что свет он любит и буквально каждый день непосредственно проводит с ним под боком. И уж поверьте, этот свет в сотню, тысячу раз ярче и лучистее будет того, какой исходит ультрафиолетом от горящего солнца на небе. — Значит, не понравилось? — жалостливо заглядывает в глаза Бокуто, надеявшийся очень, что той страшной кары с запретом на неделю получится миновать. Он и сейчас почти не сомневается, что обойдёт это препятствие. Запреты — это ни к чему, они, считай, совсем ничего против очаровательности Котаро не смогут сделать. К тому же, оба отлично это знают. — Не-а. Как-то не впечатлило, — Акааши, апатично пожав плечами, выжидает небольшую паузу, а позже приближается к губам опешившего Бокуто, опускаясь до дразнящего своей тихостью и осторожностью шёпота: — Ты мне нравишься гораздо больше. Поцелуй получается тёплым и мягким, даже слишком мягким, и наверное, именно поэтому Кейджи не отталкивает — сам же и нарвался, — только больше зарывается пальцами в торчащие волосы парня и чуть их оттягивает. Даже к закрытым глазам напористыми лучами просачивалось солнце, освещая цвет век слегка розоватым, но и это не отвлекало. Запах Бокуто ощущался вкусно: пахло каким-то гелем для душа, который он прихватил в магазине неподалёку по скидке двумя днями назад, ещё от парня слегка веяло кофе, сваренным специально для Акааши и отдававшимся теперь ненавязчивым привкусом на губах. Котаро же на вкус до сих пор был как мятная зубная паста, сам он уже будто весь наэлектризован, а тепло, которое исходило от него, пригревало ещё больше солнца. Так и хотелось понежиться в этом ласковом свете подольше. Может, один часик. И потом ещё два. А может, прождать так вместе до следующего рассвета?