интерстеллар

***

visions of gideon (slowed) — sufjan stevens

Заебало. Чёрное небо затянуто облаками, холодная вода мочит кончики тряпочных кед, почти прогнившие доски проминаются под весом тела и жутковато скрипят. Они давно должны были обвалиться, но сюда больше никто не приходит: берег мрачного озера зарос тиной и камышами ещё полтора года назад. На старых персиковых деревьях только жухлые крохотные листочки и ни намёка хоть на один нежно-розовый цветок. Через сухую, мёртвую землю не пробиваются даже сорняки: после летнего пожара вся зелёная трава выжжена под корень. У него ничего нет, кроме песка, проскальзывающего между замёрзшими пальцами. Чонгук прячет чёрные локоны под капюшон и перешагивает через ржавые гвозди, торчащие из покрытой мхом доски. Он перелезает через два поваленных дерева, закидывает ручки потрёпанного рюкзака на сук и садится на край мостика, отряхивая грязные руки. Кончики пальцев снова поджимаются, когда хлипкая обувь касается воды: Чон свешивает ноги вниз, в грязные водоросли. Всё как обычно. Тишина не угнетает, на озере привычно нет и намёка на движение: все рыбы уже сдохли давно. Чонгук шмыгает носом, залезая в карман своей тёмно-зелёной куртки, и достаёт из него смятую пачку. Рядом с тремя сигаретами засунута полупустая зажигалка, которую он пытается зажечь трижды, прежде чем прикурить. Он не знает, зачем это всё. Табак оказывается горьким. Чон кривится, не прокурив и двух минут, тушит сигарету о мокрую кору и небрежно засовывает её обратно в коробку. Под рукавом толстовки противно щиплет руку: поверх свежей татуировки криво сорвана плёнка. Плевать он хотел. Чонгук переводит взгляд на водную гладь и пялится на неё, дыша практически беззвучно. Костяшки на правой руке стёсаны, на скуле медленно наливается багровый синяк. Ему хочется спросить, почему именно так. Пошло всё. И сраный центр доверия для неблагополучных семей; и блядский комитет по делам несовершеннолетних, из-за которого он давно переведён в школу для отбросов общества; и его ублюдскую мать, которая продала их чёртов диван ради бутылки. Диван, на котором он спал. Деньги, которые он заработал. Надежду, которую он почти проклял. Чонгук каждый раз возвращается, каждый раз ложится на холодный пол и смотрит в стену до рассвета, потому что по-другому нельзя — у него не получается. Он сбивает кулаки за эту шлюху, а потом тащит её за волосы к туалету, потому что задохнётся же в своей рвоте, безвольная сука. Ему хочется быть слабым. Плакать, когда температура поднимается до сорока, а в комнате только он и бетонный пол под флисовым покрывалом; бежать за помощью к друзьям, когда после трёхдневной голодовки темнеет перед глазами; порезать вены, чтобы показать всем, как ему плохо. Но слёзы не накатывают. Чонгук не сдаётся, потому что это бессмысленно. Мечтами за бесконечностью, сердцем за лучшей жизнью, до которой он поклялся себе дотянуться. Он не хочет быть похожим на это мёртвое озеро. Чонгук приходит из года в год, забираясь на мостик, который его с детства принимал таким, какой он есть: остро ощущающим боль в грудной клетке, скрывающим свои чувства за бесконтрольной агрессией, желающим только получить что-нибудь взамен тяжести на своих плечах. Он видел, как озеро умирало. Чон чинил эти доски трижды, и каждый раз они держали крепче всего на свете. Сочные персики, согретые солнцем, к ночи всегда остывали в мягкой зелёной траве, и он собирал их в свою толстовку с особой нежностью, пока деревья не погибли вслед за засыхающим водоёмом. Пожар из-за аномальной жары в прошлом августе уничтожил всё, но оставил Чонгуку хотя бы крошечный кусок его мостика. Чон подтягивает ноги к себе, когда практически половина ткани кед промокает. Он двигается ближе к дереву и цепляет рюкзак, перекладывая его под спину, чтобы облокотиться. В переднем кармане наверняка мнётся убогий сэндвич, который он купил в первом попавшемся супермаркете — на ужин ему хватит и этого. Старенький, но вполне хороший велосипед Чонгука одиноко стоит около дерева, лёгкий летний ветер обдувает бледные щёки, луна освещает практически ровную тропинку на голой поляне. Чон поднимает взгляд вверх и спокойно выдыхает, прежде чем прикрыть лицо руками на пару минут. Он хочет спать. Ему больше ночевать негде: после драк с мужиками матери домой он не возвращается сутки, если вдруг те захотят вызвать полицию. Чонгук закрывает глаза только на пару секунд, когда слышит, как к озеру подъезжает машина. К чёрту он опять приехал сюда. Тёмно-серый ниссан мигает жёлтыми фарами в темноте и останавливается прямо посреди поляны. Двигатель давно не новой машины затихает только через минуту, и Чон отворачивается обратно к озеру, когда дверь открывается с водительской стороны. Намджун. Тот, кто уже не борется, но предан борьбе бесконечно. У него доброе сердце, у него глаза чистые, у него руки сильные, готовые спасать тех, по ком внутри душа плачет. У него любовь на губах, не касающихся никого, у него мечты, похороненные давно в пропасти непроходимой, у него время месяц за месяцем стекает по запястьям. У него рак. Отказ от химиотерапии — его приговор, и подписал он его себе сам. Чонгук знает, почему. Чонгук чувствует, что сделал бы то же самое, поэтому никогда об этом не говорит. Ким выходит из машины с фонариком в руках и идёт к мостику совершенно уверенно, но волнение на его лице видно младшему даже за несколько метров. — Сильно? — голос Намджуна тёплый. — Как всегда, — бросает спокойное Чонгук, не отрывая взгляда от воды. Он обнимает свои колени и вытирает нос рукавом куртки. — Есть хочешь? — старший подходит ближе и перелезает через бревно, царапая штанину об острую ветку. — Нет, — сухо врёт Чон. Намджун выглядит как обычно: на нём свободные джинсы, которые кажутся совсем огромными после того, как он похудел на несколько килограмм; чёрная ветровка расстёгнута, рукава теперь влажные, светлая футболка помята. От него ненавязчиво пахнет мужскими духами и ментоловым гелем для душа, в его тоне беспокойство, в глазах — усталость. Чонгук не видит, но знает. — Твоя мать позвонила мне, — говорит Ким после недолгого молчания. — Надеюсь, она раздолбит свой телефон к хуям, — усмехается младший, стуча холодными пальцами по колену, — и ебало своё тоже.

Violent — carolesdaughter

Между ними повисает глухая тишина, потому что говорить обоим нечего. Чонгук смотрит на свои запачканные кровью костяшки и накрывает их второй ладонью, стягивая едва появившуюся корочку: не больно, но она раздражает. Он чувствует на себе пристальный взгляд Намджуна и поворачивается только когда тот мягко касается его плеча. Ким молча тянется к его щеке, подсвечивая тусклым фонариком, и оглаживает длинными пальцами налившийся синяк на скуле. Чонгук всегда дерётся. Его сильное, подкаченное тело покрыто царапинами, шрамами, пятнами, не сходящими с кожи, и каждый раз он снова и снова просит забить свои уродства. Намджун ни разу не смог отказать. Чернила растянулись по рукам, рёбрам, пальцам, бёдрам — он не жалел краски, но жалел Чона, до скрипа стискивающего челюсти в кожаном кресле. — Юнги выкинет тебя из салона, если ты опять приведёшь меня на ночь, — хмыкает Чонгук, засовывая руки в карманы. — Спрячешься в кладовке, — с непонятной надеждой предлагает старший. — Мне кости ещё дороги, — вздыхает Чон. — Он меня пиздить будет, пока кровью плеваться не начну. Намджун поджимает губы, смотрит на младшего и молчит просто потому, что предложить ему больше нечего. У него всё хуёво, но ради себя он никогда не заморачивался. — Тогда в машине, — говорит он после короткой паузы. Чонгук кивает. У него мокрые ноги, пусто в желудке двое суток, раздражение на пол руки, потому что об уходе за татуировкой он хочет думать в последнюю очередь. Намджун всегда находит его, когда всё дерьмово, но младшему ненавистно видеть в его глазах это фантомное сожаление, которое тот никогда не озвучивает. Чон отползает назад, чтобы опереться на дерево, и встаёт с влажных досок, прижимая к себе рюкзак. Старшего заставлять ждать не хочется: слишком много тот делает для него, чтобы посылать его к чёртовой матери, как всех остальных. Намджун держит его за край толстовки, пока Чонгук перелезает через скользкие бревна, снова пачкая свои ладони в грязи. — Садись. Он кивает младшему на тачку и светит фонариком по сторонам, пытаясь разглядеть что-то вокруг. Чон кидает рюкзак в салон, но внутрь не садится: он суёт руки обратно в карманы и изгибает бровь, когда Намджун отходит чуть дальше в поисках чего-то. Чонгук собирается спросить, что случилось, когда его взгляд невольно скользит по освещённой луной поляне и натыкается на чужой силуэт, стоящий прямо перед озером. Он рефлекторно дёргается, хватаясь за ручку машины: — Намджун, — его голос звучит немного напряжённо и настороженно, но глаза всё ещё прикованы к неподвижной фигуре. Ким оборачивается, смотрит сначала на Чонгука, а потом уже поворачивается вправо. — Он со мной, — выдыхает он гораздо тише Чона. Намджун подходит к машине, будто парень их не слышит, светит фонариком в его сторону и сглатывает так, что младший впервые хочет задать больше четырёх вопросов за раз. Разумеется, так и не спрашивает. Чонгук топчется на месте, пялясь на фигуру, одетую в светлое, и ждёт, пока та сдвинется хотя бы на сантиметр. Они стоят минуту, они стоят две, четыре, пять — ни один из них ничего не делает.

Fourth of July — Sufjan Stevens

— Оно умирает, — разрезает тишину мелодичный низкий бас. Светлая фигура медленно разворачивается и идёт к ним, оглядываясь по сторонам, будто может что-то разобрать в темноте. Чонгук переводит взгляд на Намджуна, и тот читает вопрос в его глазах без труда, но слишком долго пытается подобрать пару слов, чтобы объяснить полегче. Когда силуэт парня попадает под желтоватый свет фар, младший смотрит не на тело — на волосы: тёмно-каштановые, немного вьющиеся, наверняка мягкие и непослушные. Глаза незнакомца прикрыты чёлкой, но Чон всё равно ловит в них мимолётный блеск, прежде чем тот приковывает к нему пристальный взгляд. Чонгук смотрит в ответ почти нагло и теряется через пять секунд. Намджун устало потирает переносицу, собираясь что-то сказать, когда парень делает несколько больших шагов в их сторону и, ни слова не сказав, тянется к капюшону младшего. Чон резко дёргается назад и бьёт кулаком по его вытянутой руке: — Отвали нахуй, — шипит он, отшатнувшись назад. — Чёрт, Тэхён, — вклинивается между ними Намджун, но закрывает собой почему-то именно незнакомца. Тэхён. Новое имя беззвучно проскальзывает у Чонгука на языке, и он враждебно стискивает кулаки, готовый защищаться от чего угодно. Намджун осторожно отодвигает своего знакомого за спину, будто опасность несёт исключительно Чон. Парень взгляда от младшего не отводит, Чонгук злится до тех пор, пока не решается ответить. Их глаза встречаются неслучайно: у Тэхёна блеск на длинных ресницах, спокойствие глубокое в расширенных зрачках и радужка ярко-лазурного цвета. Чонгук думает о собственных невзрачно-серых глазах всего на секунду. — Тэхён, — невесомо толкает парня Намджун. Он хмурится, напряжённый странным молчанием, и тормошит друга за плечо, — Что-то не так? — негромко спрашивает Ким. Тэхён отрывает взгляд так, будто ему это стоит огромных усилий. Чонгук всё ещё сторонится, шумно сглатывая, но парень будто на землю его опускает, когда перестаёт смотреть. Он поворачивается к Намджуну и поправляет правой рукой свои мягкие волосы. — В порядке, — говорит он, и немного потеряно протягивает младшему руку, представляясь, — Жан. Чон игнорирует чужую ладонь несколько секунд, поглядывая на Намджуна, но так и не понимает, нужно ли ему это странное рукопожатие. Тэхён долго не предлагает: он убирает руку в карман своих свободных бежевых штанов и с ноткой безразличия в глазах поднимает голову к небу. Ким порывается сказать что-то, чтобы развеять эту глупую неловкость, но ни слова в голову не приходит: рассказать Чонгуку, кто такой Жан, за минуту кажется ему невозможным. — Тебе в квартиру? — поворачивается он к Тэхёну. — А ему? — игнорирует его вопрос тот, кивая на Чона. Намджун смотрит на него так, будто он уже всё объяснил до того, как они приехали сюда. Чонгук мнётся у двери, цепляясь тонкими пальцами за пыльную ручку. — Переночуем в машине где-нибудь около салона, — отвечает он. — Юнги не перенесёт нас обоих. Жан задумчиво кусает губу, но никак не комментирует: его голова всё ещё запрокинута к звёздам, ветер мягко раздувает свободную ткань застиранной белой футболки, мысли, кажется, слишком далеко, чтобы на что-то реагировать. Чонгук хочет спросить, почему он приехал сюда вместе с Кимом. — Не нашёл, что искал? — обращается Намджун к Тэхёну, и тот пожимает плечами. — Озеро умирает, — повторяет Жан свою самую первую фразу. — Умерло полтора года назад, — вклинивается Чонгук. Тэхён оборачивается к нему расслабленный и безбожно завораживающий: его полуприкрытые глаза смотрят не на младшего — они насквозь проходят, невесомые мурашки по телу пускают. Чон взгляд отводить не хочет. — Над ним много звёзд, — отвечает ему Жан, — Вселенная помнит о нём. Намджун устало прикрывает глаза и глубоко вдыхает, прежде чем повернуться к Чонгуку. Младший усмехается и хмыкает бездумное: — Сектант? Лицо Тэхёна мрачнеет за секунду. Он снова пожимает плечами, обходит машину спереди и дёргает за ручку, молча усаживаясь внутрь. Намджун провожает его тоскливым взглядом, оборачивается к Чону и понижает голос практически до шёпота: — Не будь с ним таким, — Ким кидает короткий взгляд на лобовое стекло. — Он, — запинается старший, — берёт выше. — Выше? — переспрашивает Чонгук. — Верит в Бога? — Познаёт бесконечность. Чонгук замолкает не потому, что у него кончаются вопросы, а потому, что Намджун — явно не тот, кто должен на них отвечать. Тот смотрит на младшего с немой просьбой в глазах, и Чон пусто кивает, прежде чем они садятся в машину. В салоне слабо пахнет бензином, на резиновом коврике валяется какой-то мусор, который Чонгук пинает под сиденье, облокачиваясь головой о прохладное стекло. Тишина не неловкая — она предсказуемая и привычная, поэтому никто не пытается её нарушить. Намджун заводит тачку несколько раз, но она упрямо глохнет.

All We Do — Oh Wonder

— Чёртов металлолом, — шипит старший, снова поворачивая ключ. — Давай, сука! — Ким бьёт кулаком по рулю и устало облокачивается на него лбом. Они продолжают молчать, когда Намджун выходит из машины с фонариком, чтобы порыться под капотом. Чонгук медленно ведёт взглядом по салону и поднимает с пола пустую бутылку из-под дешёвого поила. Он открывает крышку, чтобы понюхать, и морщится, кидая её обратно вниз. Намджуну близко к алкоголю подходить нельзя, но он плюёт на себя каждый раз, когда всё становится слишком. У Чона спасать его не получается — он пробовал не раз. Тот, кто всегда говорил ему бороться, сам делать это перестал, жизнь свою принял такой, какая она есть. Через пару минут Ким громко захлопывает капот, выключая фонарик, и садится обратно на водительское. — Движок сдох, — вздыхает он. — Юнги трубку не возьмёт? — с невесомой надеждой спрашивает Чонгук. — Почти два часа ночи. Намджун даже не достаёт телефон, чтобы кому-то позвонить: некому больше. Он поворачивается к Чону и смотрит на его руки, сложенные на коленках: их согреть нужно, обработать сбитые костяшки, но эта мысль так и оседает в глухой тишине. Тэхён, сидящий на переднем, отрывает взгляд от окна и предлагает единственное, что они могут сделать: — Ложись на заднее, а мы в кузове, — спокойно хмыкает он старшему. — Пусть Чонгук здесь останется, — отнекивается Намджун. — Хочешь слечь с воспалением лёгких? — Жан вскидывает бровь. — Тебя ветром почти сдувает. Чон поджимает губы. Ему так больно видеть Кима таким: сломленным, но до последнего всегда отдающим ему всё, что у него есть. Теряющий вес месяц за месяцем, он всегда предлагает поесть сначала Чонгуку, он приезжает на это чёртово озеро каждый раз и забирает его, потому что время уже ничего не решает. — Он прав, — тихо добавляет младший, — у меня есть плед в рюкзаке. Намджун порывается сказать что-то, но в итоге сухо кивает, чувствуя, как тяжелеют веки: он не спал сутки и вряд ли протянет ещё столько же. Чон открывает дверь и вылезает из машины, повесив рюкзак на плечо. В салоне место только на одного: передние сидения давно не раскладываются, а сзади слишком тесно, чтобы улечься вдвоём. Зато открытый багажник ниссана вполне подходит даже для троих: на пыльном полу валяются только какие-то автозапчасти и одно запасное колесо. Чонгук с лёгкостью запрыгивает в просторный кузов и застёгивает куртку, когда в неё начинает задувать прохладный ветер. Он достаёт маленький тонкий плед, кидая его на пол, и роется в переднем кармашке, чтобы найти свой полураздавленный сэндвич. Тэхён вылезает из машины спустя минуту, но Намджун окликает его прежде, чем тот закрывает дверь. — Ему тяжело разобраться в себе, — почти шепотом говорит он Жану, придерживая его за запястье, — прошу, не путай его ещё больше. — Я не собирался, — отрешённо отвечает Тэхён куда-то в пустоту, поджимая губы. — Я видел, как ты на него посмотрел. Намджун слегка сжимает его руку и выдыхает только когда видит короткий кивок. Он перелезает на задние сиденья, укутываясь в свою ветровку, кладёт под голову небольшой пакет со спортивками и закрывает глаза. Жан захлопывает дверь и медленно обходит машину, останавливаясь около багажника. Он футболкой вытирает полоску пыли с широкого бортика, пока залезает внутрь, но даже не пытается быть аккуратнее. Чонгук окидывает его изучающим взглядом и двигается в угол, сжимая в руках откусанный сэндвич. Он наблюдает, как Тэхён вынимает из-под колеса кусок порванного брезента, расправляя его на полу, а потом ложится на него, будто это сделало поверхность хотя бы немного чище или теплее. У Жана ни куртки, ни хорошей обуви: на его босых ногах чёрные сланцы, штаны едва ниже колен. Он не кладёт ладони под голову, опускаясь ей прямо на грязный брезент, устраивает руки на своём животе, лениво раскинув локти, и поднимает взгляд перед собой — в небо. Чонгук молчит, криво натягивая плед до груди, и почти беззвучно жуёт подгоревший хлеб, оставив начинку напоследок. Ветер ненавязчиво обдувает его бледные щёки, и на секунду он задумается о том, что Жану должно быть холодно. Старший неподвижно лежит на месте и пялится на звёзды так, будто спать не собирается совершенно. Чон выжидает двадцать минут, прежде чем снова повернуться к нему, откинув в сторону пустую упаковку от своего жалкого ужина: — Сигареты есть? — негромко прокашливается он. Тэхён медленно поворачивает к нему голову и изгибает бровь: — Я похож на курильщика? — бросает бесцветное он, но взгляда не отводит. — Да плевать, — фыркает Чонгук, запуская руку в карман. Он достаёт свою мятую пачку с отвратительно горьким табаком и холодными пальцами цепляет недокуренную сигарету. Зажигалка на пару секунд освещает его лицо, закрытое капюшоном, и тут же гаснет, когда младший небрежно суёт её обратно в коробку. Он зажимает фильтр между средним и указательным и тянет крепкий дым, морщась.

Lonely Star — Oh Wonder

— Намджун не говорил о тебе, — в пустоту бросает Чон, стряхивая пепел за бортик багажника. — Зато о тебе говорил, — отвечает Жан, рассматривая его изувеченные руки. — Он всегда делает это, — младший шмыгает носом, прижимает к сухим губам противную сигарету и насильно давится, высасывая жгущий глотку дым. — И как? Проникся жалостью? — усмехается он. — Ни капли, — хмыкает Тэхён, приподнимаясь на локтях, чтобы лучше видеть собеседника. — Вот и я не проникся, — склоняет голову на плечо Чонгук. На его лице лёгкая улыбка: треснутая у самого основания, наполненная не грустью, а высушенной болью. Они молчат несколько минут, пока Жан смазанным взглядом скользит по его силуэту, освещённому только луной и крохотными частичками пепла от тлеющей сигареты. Чон докуривает под фильтр: кривится от отвратительной едкости, втягивая прогорклый дым, и выкидывает окурок на землю с особой неприязнью. Подушечки пальцев сильно отдают дешёвым табаком, и он несколько раз вытирает их об плед, прежде чем спрятать в рукавах куртки. У Чонгука сна теперь ни в одном глазу, и желудок мерзко от голода сводит. — Ты видел здесь агроглифы? — вдруг спрашивает у него Жан, поднимаясь с брезента и снимая с ног сланцы. — Дурь какая-то? — изгибает бровь младший, наблюдая, как Тэхён усаживается в позу лотоса. — Метки, — поясняет ему он, вздохнув, — круги на полях. Чонгук смотрит на него с недоверием, и с языка почти срывается ядовитая шутка, когда он вспоминает просящий взгляд Намджуна. Чон мотает головой несколько раз, пытаясь осторожно рассмотреть чужие глаза в полумраке. — Здесь не бывает торнадного ветра, — зачем-то добавляет он. — Они появляются не от ветра, — хмыкает Жан, и снова смотрит на Чонгука: их взгляды пересекаются непроизвольно, и Чон застывает на секунду, когда ловит в чужих глазах блеск. — Хочешь рассказать мне страшилку про инопланетян? — негромко усмехается младший. Тэхён молчит, будто давая ему время себя рассмотреть, а потом улыбается так спокойно, что у Чонгука перестают подрагивать замёрзшие пальцы. У Жана тепло хранится где-то внутри: ткань его практически бесполезной футболки едва колышется на ветру, и Чон всё ещё думает о том, что он мог бы предложить ему свой плед, но осекается на одной только мысли. Тэхёну это не нужно. Тэхён сосредоточен на разуме и, пока он там, тело его не интересует. — Я не силён в страшилках, — признаётся он. — Агроглифы — это послания, — говорит Жан, удобно устраивая ладони на своих раздвинутых коленях. — Теории сумасшедших, — прыскает Чон. В его голосе нет неприязни, но тактичность — это не про него. — Ты пытался понять хотя бы одно? — так же спокойно спрашивает у него Тэхён. Он не похож на сумасшедшего: у него взгляд вдумчивый, рассудительный, в голосе ни капли одержимости, на губах слова не заученные, а свободные, лёгкие. — Я иногда пытаюсь понять, почему не чувствую своего тела, — отвечает Чон, невесело усмехаясь. — Не отправляет мне никто никаких посланий, — добавляет он, — Вселенной на меня похуй. Жан молчит. Отрешённо кивает и смотрит на Чонгука, хотя за его капюшоном практически не видно лица. Хочет сказать, но не говорит. — Давно Намджуна знаешь? — спрашивает Чон через несколько минут, когда тишина снова надоедает. — Шесть лет, — тут же откликается Тэхён. Он позу так и не сменил, глаза не закрыл, но взгляд увёл. Шесть лет. Чонгук знает Кима четыре грёбаных года, но тот ни слова ему про Жана никогда не говорил. — Мы занимались сексом, — спокойно говорит старший, и Чон резко поворачивается, уверенный, что послышалось. — У него тогда первый приступ случился, прямо пока мы целовались, — продолжает он, — всё и так убого было, а я тащил его в больницу минут сорок в ту же ночь, — слабая усмешка трогает его губы, но веселья в ней никакого, — ему при мне рак лёгких поставили. Слова даются Жану легко: они слетают с его губ так, будто ничего не значат, а во взгляде ничего, кроме умиротворённости. — Ты бросил его? — спрашивает Чонгук первое, что слетает с языка. Намджун никогда не говорит о болезненных воспоминаниях. — Мы не встречались никогда, — отвечает ему старший и пожимает плечами. — По девятнадцать было, трогали друг друга, целовались по ночам на каких-то убогих вечеринках, — голос его всё такой же бархатный, завораживающий, — дерьмом всяким занимались, лишь бы колоться не начать вместе с остальными, — стеклянная улыбка мелькает на его лице. — Он асексуал, вероятно. — Но вы же… — запинается Чонгук. Он неловко меняет позу, отсидев левую ногу, и теперь пледа не хватает, чтобы прикрыть колени. — Мы так забывались, — хмыкает Жан, — это был просто секс, — пожимает плечами он. — Не верю, что ему бы подошло такое, — отрицает Чон. — Ему и не подошло, — отвечает Тэхён. — Никому из нас не подошло, но всё было в порядке, пока он не начал бояться. — Рака? — младший сглатывает, его взгляд на секунду падает влево, к салону машины, в которой давно спит Намджун. — Жизни своей, — ветер пробегает прямо по оголённым ключицам Жана, но тот даже не вздрагивает. — Я сказал ему мыслить шире, и он сломал мне челюсть. Зол был. Рыдал у койки на коленях. В глазах у старшего ни сочувствия, ни боли, ни страха — осознанность, холод, а безразличию места не остаётся. — Ему другую жизнь искать надо, а он около этой исчезнуть хочет, — Тэхён понижает голос, — Вселенные бесконечны. Мы бесконечны, — в пустоту говорит он.

where is my love (slowed) — ghetto (syml)

Он тот, кто останавливает время, — понимает Чонгук, когда его взгляд пьяно сползает к чужим рукам, а мысли растворяются в негромком задумчивом голосе. Чон философию не любит, слушать не любит тех, кто ему не близок, теряться в непонятных ему фразах не любит; но он не теряется — он погружается. Куда-то на скользкую минуту или десять, куда-то, где его на мгновение не волнует, кто сидит рядом. Жан тот, кому ничего не нужно, чтобы на себя заставить смотреть, не отрываясь: Чонгук ведётся на секунду, а застревает на вечность. — Ты бы не испугался? — спрашивает Чон хрипло. — Если бы тебе дни до смерти отсчитали. — Я их сам считаю, зачем мне кто-то другой? — Тэхён улыбается. — Сколько тебе нужно, чтобы сделать то, ради чего ты живёшь? Чонгук тушуется на секунду, неосознанно теребит в карманах куртки торчащие нитки и смотрит на Жана полным неопределённости взглядом. — Я выживаю, — бросает он наконец, снова шмыгая замёрзшим носом. — А если бы жил, попросил бы лет пятьдесят, — рассуждает младший. — Посадить дерево, построить дом и воспитать сына? — хмыкает Тэхён, лениво вскидывая бровь. — Найти что-то, что заставит меня чувствовать, — пожимает плечами Чонгук и натягивает плед почти до шеи. — Я как будто пустой. Ничего, понимаешь? — с какой-то глупой надеждой смотрит он на старшего и разбивается в собственной потерянности. — Мы не пустые, — ещё тише говорит ему Жан, в его голосе проскальзывает невесомая нежность. Он почему-то переходит на множественное число, а Чон боится, что мимо ушей всё пропускает, застряв в чужих глазах. — Мы открытые к новому. Мы чистые. Его слова бархатом ложатся Чонгуку на щиплющие раны, но не укрывают — затягивают. Тэхён продолжает говорить расслабленно, плавно, а младший слушает так, будто знает, во что верить. Чон останавливает его на полуслове через несколько минут или часов — он не уверен, он во времени растворился за разговорами, — и протягивает ему свой плед, стащив его со сведённых коленей. Жан встаёт легко, практически беззвучно, берёт его в руки и накидывает на свои плечи, даже не подумав отказаться. Чонгук остаётся ещё в том моменте, где тэхёнова ладонь на секунду соприкасается с его холодными, едва дрожащими пальцами: она горячая и непривычно мягкая. У Чона руки такими никогда не были: у него костяшки шрамами исполосованы, на большом пальце ожог белёсым пятном, а по левой до последней фаланги чернила расползлись. У Жана на теле ни царапины — Чонгук замечает это только на рассвете, когда на чужие безбожно длинные ресницы ложится золотая полоска света. Их плечи в двадцати сантиметрах друг от друга, слова сами складываются, взгляды то в небо, то в пустоту, то друг другу в глаза. Чону кажется, что эта невесомая пелена свободы, в которой они разговаривают, исчезнет, как только солнце осветит поляну; но она остаётся даже когда Тэхён отодвигается от него, чтобы снова сесть на пыльный брезент. Плед всё ещё на его плечах, а Чонгук теперь почему-то не чувствует холода. Он вытягивает затёкшие ноги перед собой и впервые слегка улыбается, когда Жан рассказывает ему какую-то заумную шутку. Улыбка у Тэхёна завораживающая. Она не весёлая, не яркая, но такая спокойная и мягкая, что хочется попросить его оставить её хотя бы на пару минут, просто чтобы лучше рассмотреть. Чонгуку прерывать его неразборчивые рассуждения не хочется. К семи утра у них не остаётся ни малейшего желания спать: Чон взглядом прилипает к чужому лицу, следя, как редкие слова слетают с губ собеседника; Тэхён ложится обратно на брезент и прикрывает глаза, чтобы в них не било восходящее солнце. Его светлая одежда в пыльных пятнах, штаны на бедре, оказывается, испачканы в серой масляной краске, будто он вытирал о них кисточку. Теперь Чонгук может разглядеть, что волосы у него тёмно-коричневые, рассыпчатые и немного выцветшие у самой чёлки. Оголённые ключицы чистые абсолютно, на коже лёгкий загар и ни одного шрама, заметного глазу. У Жана на шее короткая серебряная цепочка с маленьким прозрачным камушком посередине, на пальцах пять тонких колец, на запястье растянутая резинка для волос. Чон кладёт руку на бортик багажника, лениво опускает на неё голову и подтягивает к себе колени. В животе жалобно урчит. — Когда нормально ел последний раз? — спрашивает Тэхён с закрытыми глазами. — Во вторник, — спокойно отвечает Чонгук, свободной рукой копаясь в кармане. — Намджун баловал меня рамёном из забегаловки, — усмехается он. — Какой сегодня день недели? — уточняет Жан, не сумев вспомнить. — Пятница, — Чон достаёт свою драгоценную пачку и снова лезет за сигаретой. — От них только желудок драть будет, — говорит ему Тэхён, всё ещё не открывая глаза. — Да поебать, — хмыкает младший, чиркает зажигалкой пять раз и поднимает её на свет, чтобы посмотреть, сколько осталось газа. Нисколько. Блядски пустая. — Дерьмо, — фыркает он, кидая её себе под ноги. Жан наконец поворачивает на него голову, ладонью закрываясь от солнца, и щурится, разглядывая Чона пару секунд. Он по очереди сует руку в четыре небольших кармана на своих брюках, пока не достаёт из одного из них мятую купюру мелкого номинала. — Должно хватить на какой-нибудь суп в сабвее, — прикидывает Тэхён, протягивая её Чонгуку. Младший смотрит на бумажку совершенно безразлично и зажимает её двумя пальцами, засовывая в карман. — Спасибо, — бубнит он. Жизнь научила не отказываться. — Брось, — усмехается Жан.

Mystery of Love — Sufjan Stevens

Они лежат ещё час, молча слушая утро, и несколько раз сталкиваются изучающими взглядами, тут же неловко их разрывая. Тэхён поднимается с нагретого места, когда Чонгук в очередной раз шмыгает носом, вытирая его немного сырым рукавом. Он не с первого раза подцепляет свои сланцы ступнёй и снимает плед, кинув его в сторону Чона. Жан лениво потягивается, лёгкий ветер гуляет в его мягких волосах, камушек с подвески ярким бликом бьёт младшему прямо в глаза. Старший перепрыгивает через бортик кузова, шаркнув обувью по сухой земле, и несколько минут разминает ноющие конечности. — Твой велик? — кивает он в сторону дерева. — Надо его в машину затащить, — вздыхает Чонгук. Тэхён разворачивается сразу и идёт за велосипедом, оглядываясь по сторонам. Он одной рукой берёт его за раму и также медленно катит к машине, упрямо щурясь, но не отворачиваясь от солнца. В дневном свете его глаза кажутся всё такими же сумасшедше лазурными, — думает Чон на секунду, когда Жан останавливается рядом с ним, поднимая велик в багажник. — Намджун отдал? — спрашивает он, отряхнув руки. — Откуда знаешь? — Чонгук изгибает бровь и подтягивает к себе плед, чтобы засунуть его обратно в рюкзак. — Я ему его пять лет назад на день рождения подарил, — Тэхён скользит взглядом по старенькому велосипеду, подмечая, что его несколько раз бережно чинили: резиновые ручки замотаны ровным слоем изоленты, кожа на сидении заштопана по краям, несколько спиц в колёсах заменены. — Мой сбила машина позапрошлым летом, — говорит Чонгук, не чувствуя никакой неловкости. — Намджун сказал, что всё равно не может больше кататься: задыхается; и отдал мне этот, — пожимает плечами он. Жан улыбается мимолётно и засовывает руки в карманы, задумчиво кивнув несколько раз. — Который час? — будто вспоминает он о каких-то своих планах. Чонгук пытается кое-как запихнуть в рюкзак плед, несмотря на то, что хлипкий замок почти расходится, и щупает маленький передний кармашек в поисках телефона. — Пол девятого, — отвечает он, прикрыв ладонью тусклый разбитый экран. — Деньги на счету есть? — спрашивает Тэхён, снова оглядываясь. — Можешь попытаться, — Чон практически целиком прячет лицо в капюшоне, будто это поможет закрыться от солнца, и протягивает ему свой раздолбанный телефон. Жан набирает цифры наизусть и лениво прикладывает динамик к уху, облокотившись на багажник в тридцати сантиметрах от младшего. Чонгук насчитывает восемь гудков, прежде чем на другом конце отзывается чей-то голос. — Доброе, — почти бесцветно бросает Тэхён, — можешь забрать нас? — он молчит несколько минут, слушая собеседника и сланцем катая пыльный камешек под ногами. — Откуда я знаю, где? Ты следишь за его геометкой, не притворяйся идиотом, — закатывает глаза Жан. Звонок сбрасывают. Старший вздыхает, отрывая телефон от уха, и отдаёт его обратно Чонгуку. На дисплее сверху завершённое «Юнги», и младший тут же поднимает взгляд на Тэхёна. — Юнги? — озвучивает он свой немой вопрос. — Он мой старший брат, — спокойно хмыкает Жан. — Гонишь, — уверенно мотает головой Чонгук. — Нет, блять, в это я точно не поверю. — Он тебя не принимает, я знаю, — старший снова лениво потягивается, разминая шею. Его голос всё такой же бархатный, но не такой, как ночью — Чон замечает это не сразу и цепляется за желание вернуться на несколько часов назад. — Он сломал мне ребро, разбил лицо в мясо три раза и почти задушил дважды, — холодно слетает с губ Чонгука. — Юнги никогда не умел справляться с агрессией, — вздыхает Жан. Старший кладёт голову на своё плечо и рассматривает ветки сухих деревьев напротив. — Он вообще выходит из этого блядского салона? — фыркает Чонгук. Всем сердцем это место ненавидит, но приходит каждый раз на коже линии чёрные выводить, в кресло садится, не задумываясь, и зубы стискивает до скрипа противного. Нигде больше не принимают. — За пойлом и травой, вполне, — прикидывает Тэхён, играя бровями. — Меня иногда забирает, — продолжает он, — правда, чаще шлёт к чертям. — Он только на Намджуна не набрасывается? — интересуется Чон, лениво накидывая рюкзак на плечо. — Полагаю, что да, — соглашается Жан. Между ними повисает комфортная тишина, Чонгук бесцельно рассматривает свои кеды, ковыряя почти расклеившуюся резину на подошве. Тэхён наблюдает за ним: незаметно, делая вид, что смотрит куда-то в сторону, думает о своём. Он прослеживает, как младший отрывает тонкую корочку с засохшей ранки и вытирает об штаны руку, забитую, вероятно, рукавом. Его изучающий взгляд цепляется за чёрные пряди, выглядывающие из-под капюшона. Жан думает о том, чтобы наклониться чуть ближе и осторожно стянуть его с чужой макушки, но не делает — продолжает смотреть. Чонгук моргает медленно, лицо у него немного опухшее, под глазами мешки из-за отсутствия сна. Ему тепло, но сыро: куртка неприятно липнет к спине, кеды всё ещё мокрые. Он залипает в одну точку, сам того не замечая, и большим пальцем разглаживает скомканную купюру в кармане. Чон прикидывает, когда лучше заявиться домой, чтобы не застать какого-нибудь ублюдка, втрахивающего его мать в кухонный стол. В животе противно тянет, татуировка под плёнкой всё ещё чешется — в голове сразу всплывает голос Намджуна, в сотый раз отчитывающего его за то, что он не выполняет ни единой инструкции. Чонгук думает о том, что надо бы показаться в школе хотя бы один раз за три с половиной месяца, но слишком хорошо понимает, что сорвётся и набьёт кому-нибудь ебало. Куда полезнее пойти в знакомую забегаловку и помыть чёртовы тарелки за бесплатный ужин и пару купюр на новую зажигалку. Сигареты спасают его от мыслей. Сигареты отрезвляют, горечью отдают на языке и спать мешают, когда он дома не один. Чонгук курит с четырнадцати, отмахивается от наставлений перестать травить себя и иногда думает, что будет, если выкурить две пачки за раз, когда он от одной целой скрутки закашливается до хрипов.

Get You The Moon — Kina feat. Snow

Он поднимает голову только через пол часа, когда слышит, как на поляну заезжает машина. Чон на секунду кидает взгляд на Тэхёна, стоящего рядом, и кусает нижнюю губу, когда понимает, что тот смотрит на него пристально уже не одну минуту. Жан наблюдать прекращает практически сразу: отворачивается и делает пару шагов в сторону чёрной тойоты. Двигатель глохнет, водительская дверь громко хлопает, в глаза сразу бросается большая кожаная куртка на чужих плечах и растрёпанные блондинистые волосы. — Где он? — первое, что спрашивает Юнги, небрежно засовывая ключи в карман. — В салоне спит, — хмыкает Жан и лениво даёт ему кулачок, когда тот подходит достаточно близко. Лицо у блондина невыспавшееся, недовольное, зрачки расширенные даже на свету. У него вся шея рисунками забита, две серьги в правом ухе и несколько тяжёлых колец на длинных тонких пальцах. На нём широкие джинсы, косуха, белая футболка, запачканная чернилами внизу, и высокие чёрные мартинсы на толстой подошве. Он одного роста с Тэхёном, руки у него подкаченные, бёдра плотные, сильные, плечи немного шире, чем у Чонгука. От него пахнет сигаретами, заживляющей мазью для татуировок и резким мужским одеколоном. Юнги бросает короткий взгляд на Чона, сидящего в багажнике, и ни слова ему не говорит, холодное безразличие на лицо цепляя. Он проходит мимо него, останавливается у задней двери и открывает её, вздохнув. Намджун лежит щекой на пакете со спортивками, ноги слегка согнуты в коленях, глаза закрыты, ладони просунуты между бёдер — блондин по ним сразу понимает, что младший замёрз. Он немного приседает и кладёт свою тёплую ладонь на его плечо, несильно расталкивая. — Вставай, Джун, — устало просит старший. Сон у Кима крепким никогда не был — он реагирует на чужой голос и несколько раз жмурится, прежде чем продрать глаза. Юнги терпеливо смотрит на него, пока тот приподнимается, облизывая сухие губы. — Время? — сонно хрипит Намджун, жмурясь от света. — Девять, — сообщает ему блондин. — Пятница, — удивлённо усмехается Ким, — ты взял трубку в восемь утра в пятницу, чёрт возьми, — качает головой он, потирая лицо ладонями. — Я вам что, такси блядское? — цедит Юнги серьёзно, но не злобно. — Движок сдох, — оправдывается Намджун. — Этот металлолом весь уже сдох, — блондин опирается на дверь и наблюдает, как младший поправляет волосы, лезущие в глаза. — У меня клиент в двенадцать, поднимайте задницы, — говорит он громче, чуть отойдя от машины. Юнги достаёт ключи из кармана и кидает их брату. Жан ловит звенящую связку, изгибая бровь. — Я за руль полгода не садился, — напоминает он. — Я под дозой, — безучастно отвечает блондин, и Тэхён мрачнеет практически незаметно. — Вены? — доносится тихое от Намджуна. — Не ваше, нахуй, дело, — плюётся Юнги, залезая на пассажирское тойоты. Он громко захлопывает дверь и закрывает глаза, немного сползая вниз по сиденью. Жан вздыхает, задумчиво крутя ключи в руке, а Чонгук чувствует, что теперь он совсем не такой. Тэхён не свободен среди других людей. Внешне всё так же спокоен, внутри замолкает, мысли свои в себе оставляя — теперь не прочтёшь даже по глазам. Чон встаёт, поправив рюкзак на плече, и берёт в углу толстый трос с крюком, вылезая наконец из багажника. Намджун выходит из ниссана следом, помогает младшему скрепить две машины и шарит по карманам в поисках ключей. — Садись с ними, — кивает он Чонгуку. Чон мнётся пару секунд, поглядывая на тойоту, толкает язык за щеку и не спорит. Он садится на задние в полной тишине, Тэхён захлопывает дверь водительского и заводит тачку с первого раза. Они ждут, пока Намджун залезает в ниссан, и Жан легко выруливает с поляны, потянув его за собой. Он машину ведёт плавно, умело, ненапряжно — Чонгук иногда поглядывает на него в маленькое зеркало, уводя взгляд как только их глаза сталкиваются. В салоне чисто. Сидения пахнут точно так же, как и Юнги, на лобовом висит почти выдохшаяся освежающая ёлочка, движок работает тихо, машину не трясет на каждом камне, в отличие от намджуновской. Блондин молчит, и пару минут Чонгуку кажется, что его просто вырубило. — Ниссан во двор у салона загони, я посмотрю после смены, — негромко подаёт он голос, обращаясь к брату, — по домам на своих двоих, — обрубает он для младших.

Star Shopping (Acoustic) — Lil Peep

Тэхён спокойно следит за дорогой, так и не ответив. Тридцать минут кажутся Чону десятью, он утыкается взглядом в холодное стекло и даже не думает с кем-то из них заговорить. Тишину в салоне разбавляет только урчание его живота и методичное постукивание пальцев Жана по рулю. Когда тойота останавливается около тату-салона, Чон выходит из неё первым, чтобы помочь Киму отцепить трос. Тэхён глушит мотор, отдаёт ключи Юнги, сидит спокойно пару минут, а потом тянется к его кожанке и задирает рукав на левой руке до локтя. Блондин не сопротивляется, безразлично уткнувшись взглядом в лобовое. Тёплые пальцы проходятся по его бледной коже: движения у Жана уверенные, но осторожные, мягкие. — Чувствуешь? — спрашивает он, несильно сжимая мягкое место на сгибе локтя. У Юнги почти все вены выжжены. Поцарапаны, проколоты, кожа над ними тонкая совсем, с голубым оттенком. На руках ни одной татуировки: опасно на таких бить, умереть от заражения он, вероятно, ещё не готов. Одна свежая, немного взбухшая точка прямо поверх трёх точно таких же побледнее. Брат снова сдавливает, и блондин негрубо отталкивает его ладонь, опуская рукав обратно. Не чувствует: ни холода, ни прикосновений, ни боли — всё исколол, теперь частота уже не имеет значения. — Выглядит дерьмово, — говорит младший, сглотнув. — Без тебя бы не заметил, — усмехается Юнги. Они снова молчат, старший в зеркало наблюдает, как Чонгук отстёгивает крюк от его машины, говоря о чём-то с Намджуном. Ким улыбается на секунду, когда смотрит на Чона, помогая ему свернуть трос, и Юнги убирает взгляд сразу же, больно прикусив нижнюю губу. — Как тебя к ним занесло? — изгибает бровь он, повернувшись к брату. — Мне нужно было на маковые поля, — отвечает тот, — мать Чонгука позвонила Джуну на обратном пути. — Маковые поля, — на лице блондина снова появляется беззлобная усмешка. Он откидывает голову на сиденье и обеими руками зарывается в свои волосы. — Ты перетоптал все ебучие маки. — Они сойдут через три недели, — пожимает плечами Жан. — Будто тебя это остановит, — хмыкает Юнги. — Думаю, я уеду туда на пару дней, — невзначай предупреждает младший, — в июле неплохо освещён западный склон. В твоей кладовке ещё валяется та палатка? — Я не имею, блять, не малейшего понятия, о чём ты говоришь, — собирается с мыслями блондин, выдержав паузу, — приебись с этим к Намджуну, он иногда туда заглядывает. Тэхён медленно кивает, смотрит на брата ещё несколько секунд и выходит из машины, негромко хлопнув дверью. Когда он подходит к ниссану, Намджун уже копается под капотом, поставив рядом ящик с инструментами. Чонгук достаёт свой велик из багажника и катит его к ближайшему столбу. — Я в понедельник заберу, — оповещает он Кима, будто тот может ему запретить. — Ты не домой? — отвлекается Намджун от машины, вытирая руки о грязную тряпку. — На работу, — откликается Чон, распутывая и защёлкивая велосипедный замок, — переночую дома, не волнуйся. Ким вздыхает, грустно оглядывая его с ног до головы, и хочет спросить, когда тот последний раз ел. Не спрашивает. Предложить всё равно нечего.

Love Always — John Connor

Тэхён стоит рядом с ними, засунув руки в карманы своих брюк, и вспоминает, что не забрал то, ради чего они вчера с Намджуном встречались. Он открывает переднюю дверь ниссана, щёлкает кнопкой на бардачке и достаёт оттуда три изрисованных листа, складывая их пополам. Жан кидает короткий взгляд на вторую машину, в которой всё ещё сидит Юнги, и даёт Киму кулачок на прощание. Они никогда не говорят «я позвоню» или «до встречи». Чонгук мнётся у выхода, не понимая, должен ли он подождать, и в итоге залипает на бумажки в руках Тэхёна, пока тот не подходит достаточно близко. — Идёшь? — выводит он младшего из раздумий, остановившись в паре шагов от него. Чон отрывает взгляд от листов и кивает несколько раз, поправляя рюкзак, спадающий с плеча. Им оказывается по пути: они идут по пустому тротуару слева от дороги, солнце печёт, Чонгук подумывает снять капюшон, но почему-то к нему так и не тянется. Тэхён открыто смотрит на него, лицо его снова расслабленное, спокойное. Они не разговаривают. Такие раскованные друг напротив друга ночью, цепляющиеся словом за слово, свободные, рассуждающие обо всём подряд — они молчат пятнадцать минут, шаркая подошвами по серому асфальту. Руки в карманы, мысли далеко совершенно, короткие встречи взглядами каждые сорок две секунды. Жан сворачивает налево в третий раз, а Чонгук ловит себя на мысли, что не помнит, куда они идут. Его глаза прикованы то к чужим зрачкам, то к рукам, держащим свёрнутые рисунки. Он порывается спросить, но слова оседают у него на языке и с губ так и не слетают. Останавливаться неприятно и разрушительно. За спиной Тэхёна нежилое трёхэтажное здание, около которого он тормозит так плавно, что младший даже не сразу замечает, что они больше не прогуливаются в этой комфортной тишине. Жан смотрит на него уже не пристально — мягко. Мимолётная улыбка трогает уголки его губ, протянутая ладонь заставляет Чонгука впасть в ступор. Он протягивает свою в ответ, бархатистость и тепло ощущает, цепляется за осторожное прикосновение чужих пальцев к его изуродованной коже. Тэхён не делает ничего необычного: смотрит в глаза просто, а Чон стоит на месте, как вкопанный, и двигаться не хочет. — Приятно было познакомиться, Чонгук, — зачем-то называет его по имени Жан. Тёплая ладонь исчезает, пара шагов, и светлая фигура тоже скрывается за большой дверью. Младший не успевает: отрешённо засовывает руку обратно в карман, всё ещё чувствуя на ней невесомое прикосновение, и пялится перед собой несколько минут, прежде чем нерешительно отойти от дома. Во взгляде лёгкая пелена, слова окончательно на губах растворяются, внутри по-новому пусто. Чонгук идёт тратить свою единственную купюру.

***

playground love — Josef Salvat

Травяной чай в стеклянном стакане остывает около окна третий час. Прозрачная занавеска слабо развивается на ветру, вся комната залита холодным светом, на улице пасмурно вторые сутки. С третьего этажа видно всю улицу, но внизу ни одной живой души — тишина. На календаре — двадцать седьмое июня, на циферблате — четыре часа дня. На полу матрас со скомканной в самом углу простынёй, тонкое одеяло валяется рядом, сверху мятая футболка и свободные серые спортивки с протёртыми коленками. Стены бетонные, покрытые сверху белой штукатуркой и завешанные огромными листами художественной бумаги. В помещении ни одной батареи, стеклянные окна с облупившимися рамами до самого пола, небольшой длинный стол, холодильник и тесная ванная, совмещённая с туалетом. Тэхён стоит у стены напротив окна и крепит на неё чистый, криво ободранный кусок бумаги. Рядом у него висит шесть точно таких же, но полностью исписанных, изрисованных серо-чёрным маслом. Под ногами деревянный ящик с длинными кистями, баночка полупустого растворителя, и всего три оттенка красок, выложенных на разных концах палитры. На бёдрах Жана висят свободные шорты, ноги босые, практически чёрные на пятках от пыли. Торс у него голый, на шее маленькая подвеска, и больше ничего — ни колец, ни резинки, ни фальшивой сдержанности. Высохшие пару часов назад волосы непослушно вьются, но Тэхён даже не пытается собрать их. Он наклоняется вниз, берёт первую попавшуюся тонкую кисть, опускает в чёрное масло на секунду и рисует на листе маленький круг в самом углу. За ухом карандаш с твёрдым грифелем, который он достаёт почти сразу: цифры, которые он пишет рядом с наброском, ровные, но беспорядочные, пересекающие чёрную линию в нескольких местах. Новый небрежный круг, новые подписи, новые взгляды на бумажки, развешанные по стене. Тэхён кисть держит совсем не как художник, его глаза вдохновением не горят, пальцы смело стирают лишнюю краску по краям, не боясь сделать чертёж грязным. Он снимает зарисовку, когда заканчивает, и, не дав ей высохнуть, кидает в стопку сотен точно таких же. Порванные листы, зачёркнутые цифры, выделенные жирными полосками подписи и даты — Жан никогда не был художником. Он вытирает кисть об шорты и кидает обратно в ящик, поворачиваясь к столу. Вся поверхность выкрашена в тёмно-серый, посередине восемнадцать координат в столбик: они тонко выведены белым маслом, и напротив каждого стоит дата — красным. В углу стола тусклые электронные часы, прозрачный чайник без крышки и набор строительной канцелярии: рулетка, транспортир, несколько циркулей, четыре чёрные гелевые ручки. Тэхён лениво потягивается и взглядом ищет свой стакан с чаем, который заварил ещё утром. Шея тянуще ноет, поэтому Жан запрокидывает голову назад и с нажимом массирует её ладонями, прежде чем подойти к окну. Остывшая трава не крепкая и не горчит: листики шалфея лежат на дне стакана и их там от силы три — вода от них едва желтоватого оттенка. Тэхёну не принципиально. Он делает пару глотков и шарит по карманам, доставая оттуда шуршащую обёртку. Несколько квадратиков горькой шоколадки хрустят на его зубах и дарят едва заметное ощущение сытости. Жан становится почти вплотную к окну, отодвигает занавеску до конца, впуская ещё больше света, и разворачивается к ней спиной. Рядом с листами на самой большой стене полутораметровая карта мира, висящая прямо над столом. На ней точки и круги, нарисованные чёрным перманентным фломастером: они расчерчены идеально, выверены до миллиметра — все восемнадцать. Тэхён рассматривает карту издалека, постукивая подушечками пальцев по прозрачному стеклу, и задумчиво толкает язык за щеку. Он ставит пустой стакан на пол через пару минут, прикрывает распахнутое окно и плетётся к матрасу, мягко плюхаясь на него. Вокруг одежда, разбросанная по всему тёмному паркету, скомканные бумажки и пару упаковок из-под дешёвой еды быстрого приготовления. На расстоянии вытянутой руки маленькая тумбочка с ещё несколькими футболками, засунутыми в хлипкий ящик.

IDK you yet — Alexander 23

Жан на ощупь запускает руку под подушку и достаёт оттуда несколько альбомных листов, которые исписал в поездке с Намджуном неделю назад. Он переворачивается на живот, двумя пальцами цепляет карандаш, засунутый за ухо, и тянется к тумбочке за телефоном, слабо дёргая его, чтобы отсоединить от зарядки. На экране ни одного пропущенного, ни одного сообщения, ни одного уведомления из соцсетей. В галерее сто восемьдесят шесть фотографий и сто шесть из них — небо и поля. На остальных страницы старых библиотечных книг, скриншоты из гугл карт и архитектурные чертежи нескольких зданий. Он листает чуть выше последних фоток, кладёт телефон рядом и снова утыкается в свои бумажки. Жан ходит от матраса до стола каждые десять минут, тоненькими гвоздиками отмечая на карте посчитанные координаты. Он хмыкает, вогнав в стену последний на сегодня, и кидает листы в общую стопку. В мастерской прохладно. Тэхён снова нажимает кнопку на электрическом чайнике и заглядывает в почти пустой холодильник, доставая оттуда пластиковую тарелку с рисом и жареной капустой. На верхней полке лежат бамбуковые палочки, картонный пакетик с чаем, ещё один стеклянный стакан и нож — вся посуда, которая у него есть. Жан одной рукой держит свой обед, а другой заливает траву кипятком. Шалфей заваривается отвратительно. Шалфей на вкус как дерьмо последнее. Шалфей четыре месяца лежит у него в холодильнике и, кажется, он нескончаем. Тэхёну, на самом деле, всё равно. Он обжигает палец, случайно коснувшись кипятка пальцем, и недовольно сдвигает брови к переносице. Пристроив тарелку с рисом на верхнюю часть чайника, чтобы тот немного подогрелся, Жан скидывает свою одежду со скомканного одеяла и стелет его на полу прямо посреди комнаты. Он смешно морщится, когда ладонь обжигает горячее дно пластиковой тарелки, но даже не пытается быстрее добраться до своего импровизированного стола на полу. Тэхён перетаскивает туда же чай, разлив немного на пол, вытирает руки об шорты, только сильнее размазывая по ним остатки краски, и садится на одеяло в позу лотоса. Он ест совершенно несносно: настолько медленно подносит ко рту палочки, что весь рис с них оказывается на его коленях; он давится чаем два раза, потому что слишком долго болтает его во рту. Жан — сплошное нежелание наслаждаться китайской кухней. Он пялится в окно, продолжая безразлично жевать капусту, и изгибает бровь, когда слышит глухой стук где-то внизу. Периодические удары чего-то тяжёлого, но маленького, повторяются раз семь, прежде чем Тэхёну в окно прилетает камень. Он отставляет в сторону свой стакан и почти пустую тарелку, слезая с одеяла. Жан подходит практически вплотную к стеклу, опускает взгляд вниз и натыкается на тёмную фигуру, топчущуюся у двери подъезда. Капюшон натянут на самый лоб, на плечах у парня знакомый рюкзак, в руках ещё несколько камней, которыми тот целится в соседние окна. Тэхён смотрит на него с минуту и разворачивается к двери: он прихватывает футболку с матраса, на ходу накидывая её на себя, цепляет на ноги сланцы и выходит из мастерской, не закрывая её. Проходит не больше сорока секунд, прежде чем он бесшумно спускается с третьего этажа и поворачивает большой замок на входной двери.

not alone — sadeyes feat. lil xtra

Жан даже взглянуть на Чонгука не успевает: тот почти сносит его с ног, забегая внутрь и активно толкая к лестнице. — Наверх, пожалуйста, блять! — запыхается он, постоянно оглядываясь назад. Тэхён врубается не сразу. Он с подозрением сдвигает брови к переносице и спокойно суёт руки в карманы. — Впусти в квартиру на полчаса, — просит Чон, переминаясь с ноги на ногу. — От копов прячешься? — усмехается наконец Жан, закрывая входную дверь на замок. — Хуже, — Чонгук качает головой и делает пару шагов к лестнице, — за мной два квартала гонится старый хрен с охотничьей винтовкой. Тэхён не сдерживает лёгкой улыбки. Он идёт сзади и смотрит младшему в спину, пока тот смело поднимается вверх, будто знает куда идти. — И что ты натворил? — интересуется Жан, неспешно ведя ладонью по старым деревянным перилам. — Одолжил бутылку мартини и пачку мальборо, — невозмутимо пожимает плечами Чонгук, остановившись на последнем этаже. — И он подумал, что ты не вернёшь? — снова усмехается Тэхён и поворачивается к чёрной железной двери, лёгким движением дёргая за ручку. — Вероятно, — Чон тоже улыбается на секунду, заходит в мастерскую, смотря только себе под ноги, и скидывает кеды у входа. — Ох ты ж ёбаный пиздец… — застыв на месте, растягивает он, когда поднимает голову. — Не поверишь, но Юнги каждый раз заходит сюда с точно такой же фразой, — вздыхает Жан, спокойно скидывая шлёпки и садясь обратно на одеяло. Чонгук беззвучно присвистывает, суёт руки в карманы, не отрывая взгляда от стен, и медленно походит к самой большой. Рисунки не заметить невозможно: они друг на друга навешены по всей мастерской, где-то перечёркнуты кривыми толстыми линиями, половина из них — географические расчёты. Чон молча осматривается, пока Тэхён доедает свой рис и допивает снова остывший чай. Младший обходит комнату дважды, прежде чем хоть как-то среагировать: — Ты делаешь это один? — наконец собирается с мыслями он, двумя пальцами легко проводя по одному из чертежей. — Почему один? — вскидывает бровь Жан, смотря на него снизу-вверх. — С посланиями. — Я имею ввиду, — отрешённо мычит Чонгук, — кого-то живого. — Они живые, — даже не думает усомниться старший. — Их по-твоему камни оставляли? — И как ты, — замолкает Чон на секунду, — нашёл всё это? Он щупает несколько листов, будто сомневается, что они настоящие. Засохшее масло фактурой ощущается под пальцами, карандаш в бумагу буквально впечатан: Тэхён, должно быть, стёр с десяток грифелей, чтобы расписать это всё. Чонгук легко читает названия городов, координат, знакомых ему мест. За ними цифры перепутанные, где-то подчёркнутые, где-то обведённые в кружочек. Жан поднимает взгляд на младшего, отставляет пустую посуду в сторону и поворачивается к карте над столом. Он подтягивает ноги к себе, молчит пару секунд, а потом лениво кивает туда, куда смотрит: — Адалин Кристофер, Алан Дюбуа и Луи Баумэ, — называет имена Тэхён, — посвятили всю жизнь изучению агроглифов, звёздных карт, космических сигналов и нашли способ предсказывать катастрофы, — он указывает пальцем на карту. — Семнадцать страшнейших катаклизмов, терактов и массовых смертей за последние двадцать лет — они предсказали всё: координаты, дату, количество жертв. И никому не сказали. Записали в отчёт об исследовании, вложили несколько фотографий своей команды, рисунков, расчётов и исчезли. Все трое, двадцать два года назад. Чонгук на ощупь облокачивается на стену, чтобы не задеть чертежи, и сжимает лямку своего рюкзака. Голос Жана привычно спокойный, бархатный и сосредоточенный. — Жану Ришару было шестнадцать, когда он нашёл эти документы, — продолжает рассказывать Тэхён, — он предсказал восемнадцатую, — старший на секунду указывает в сторону карты, наклоняя голову к правому плечу. — Двадцать пятое февраля прошлого года. Ты смотришь новости? — изгибает бровь он. — Шестибалльное цунами на побережье Чили, недельный траур по всему миру, — тихо слетает с губ Чонгука. — Мы знали о нём за несколько лет до катастрофы, — говорит ему старший. — Я познакомился с Жаном на маковых полях недалеко отсюда. Он приехал из Лиона на неделю в поисках посланий, а я ходил туда по ночам каждый раз, когда не мог заснуть, — Тэхён водит ногтем по лёгкой ткани своих шорт, его взгляд всё ещё прикован к стене, — ему хватило девяти ночей, чтобы рассказать мне о том, на что он потратил семь лет жизни. Жан был ближе, чем те трое — намного, намного ближе. Он понял систему, он научился выходить за рамки, координаты и даты его почти не интересовали, ему было плевать, сколько людей умрёт. Когда я пришёл в десятый раз, нашёл на нашем месте только отчёт. Он дал мне продолжить то, во что другие не хотят верить.

jaden (prod. ocean) — sadeyes

Чонгук слушает завороженно. Взгляда от чужих губ не отводит, не смеётся, не пытается остановить — будто верит. — Ты называешь себя его именем? — спрашивает он, когда Тэхён замолкает. — Все называют меня его именем, — пожимает плечами старший, — я даже не помню, когда оно стало частью меня. — Ты пытаешься предсказать девятнадцатую? — Чонгук отходит от стены на шаг, скидывает на пол свой рюкзак и садится рядом, опираясь на него спиной. Он не называет Тэхёна сумасшедшим, не шутит больше про секту, не думает, что тот — повёрнутый фанатик. Жан кажется ему настоящим, чарующим своей задумчивостью и восхищающим тёплым спокойствием. Чонгуку кажется, что тот говорить может часами, знать может много странных вещей. Тэхён увлекает. Тэхён создан для чего-то необъяснимого, высокого и поразительного. — Я пытаюсь понять, — отвечает старший, опуская взгляд к своим коленям. — Они не предупредили никого о катастрофах потому, что это не имело для них значения. Я хочу найти место, где всё теряет свою важность. Чонгук поджимает губы и рассматривает несколько крупных кудряшек, закрывающих Тэхёну лицо. Они сидят пару минут в тишине, пока старший не переводит взгляд на Чона, двигаясь к краю одеяла. Младший беззвучно поднимается с рюкзака и переползает на освобождённое место. Они оба ложатся на спину, едва касаясь друг друга плечами, и смотрят в белый бетонный поток. — Гроб, — вдруг подаёт голос Чон, — единственное место, где всё теряет свою важность. — Смерть — это новая попытка, — не соглашается с ним Тэхён. — Если я умру, мне придётся начинать заново. — Откуда ты знаешь, что это не следующий уровень? — изгибает бровь младший. Он кладёт руки на свой живот, слабо стучит босой ногой по паркету и иногда бросает короткие взгляды на профиль Жана. Тот не двигается совершенно, пялится перед собой и долго думает, прежде чем ответить. — Мне кажется, я потратил десятки жизней, — тихо слетает с его губ, — и ни разу не успел. — Возможно, у меня первая, — предполагает Чонгук, — и чтобы ненавидеть, хватает даже одной, — горько усмехается он, толкнув язык за щеку. Младший потерянно смотрит то на ткань своих брюк, то на стену, то прикрывает глаза — не знает, куда их деть. Он по привычке ковыряет подсохшие корочки на руках и сглатывает слишком громко для тишины, стоящей в комнате. — В следующей тебя даже на ненависть может не хватить, — хмыкает Жан. — Попытайся справиться с ней в этой. Он поворачивает голову быстро, но плавно: носом почти касается уха Чона и смотрит на его лицо, не стесняясь. Изучающе, чисто, практически прозрачно — Чонгуку приходится задержать дыхание, чтобы сосредоточиться. Тэхён лежит спокойно, наблюдает, а младший будто спугнуть боится, поэтому утыкается снова в потолок и беззвучно теребит рукава своей куртки. — Я должен напиться, — говорит Чон в пустоту. Чтобы не ныли мышцы, не ломили кости, и не щипали несходящие царапины. Чтобы перестало знобить хотя бы раз за неделю, чтобы перед глазами собственное отражение размывалось, чтобы не смотреть, не думать, не слышать, не чувствовать. Чонгук должен напиваться.

my thoughts are like bullets — vaboh

— Хочешь со мной до звёзд перед глазами? — сломано улыбается он в паре сантиметрах от чужого лица. — Хочу, — отвечает ему Тэхён практически сразу, прикусив нижнюю губу. Тепло их тел рассеивается по холодному полу, когда они встают с одеяла, и оба пачкают белую ткань своими грязными ступнями. Жан стаскивает тёмно-бежевую кофту с горки листов в углу и накидывает себе на плечи. Он не берёт ни телефон, ни деньги, ни ключи — он берёт Чонгука за руку. Невесомо сцепляет тонкие пальцы на его запястье и тянет к двери, не закрыв даже окна. Чон подхватывает свой рюкзак, закидывает его на одно плечо и хлопает дверью, не задавая ни одного вопроса. У Чонгука шнурки в кеды засунуты криво, почти под ноги попадают, когда они сбегают вниз по ступенькам, а на Тэхёне всё те же хлипкие сланцы, он в них как босиком. У вечера свой вкус: тёплый ветер в лицо, свежий воздух и жёлтые фонари над полупустой дорогой. Чон сам перехватывает руку Жана, когда они доходят до первого же поворота. Он тянет его за собой по улице, гремит бутылкой в полупустом рюкзаке и иногда легко улыбается, пересекаясь со старшим взглядами. Тэхён податливый. Расслабленный, создающий необъяснимую атмосферу, харизматичный и красивый до грёбаной невозможности. У него спутанные волосы, полуприкрытые глаза и размеренное, глубокое дыхание. Его не интересует, куда Чонгук тащит его пятнадцать минут по каким-то дворам; его не интересует, что они выглядят странно; его не интересует, что перед большим домом толпа подростков, а музыка бьёт в уши почти оглушительно. Всё его внимание на чужой холодной ладони, на хаотичных движениях младшего, которыми тот отмахивается от какого-то парня на входе, на секунду показав ему бутылку из рюкзака. В помещении пахнет потом, алкоголем и месивом из дешёвых духов. Чонгук ведёт его прямо через толпу двигающихся тел, оборачивается постоянно и говорит что-то, указывая пальцем вперёд. Жан не слышит. Видит, как Чон останавливается на кухне, отпускает его руку и хватает с длинного стола несколько сэндвичей, завернув их в салфетку, перед тем как кинуть себе в рюкзак. Пьяные подростки не говорят ему ни слова — всем плевать. Чонгук долго оглядывается и роется в ящиках, пока не находит почти полную бутылку виски. Он закусывает губу, сжимает горлышко в ладони и кивает старшему идти за ним, убегая вверх по лестнице. Тэхён поднимается, кидая мимолётные взгляды на компанию парней, открыто курящих траву; на целующиеся прямо на ступеньках парочки; на невменяемые, расслабляющиеся тела, двигающиеся абсолютно не в такт музыке. Он фокусируется на капюшоне Чонгука и думает о том, что тот ещё ни разу его не снимал. Жан проходит за ним через пустую, прокуренную комнату и останавливается только когда выходит на старый облезлый балкон. Чон гремит какими-то деревяшками, оттаскивая их в одну сторону, чтобы освободить место, и кое-как усаживается на пол. Он закидывает ноги на металлическую решётку, облокачивается на стену и снимает с плеча полурасстёгнутый рюкзак, пока Тэхён перелезает через кучу мусора рядом. — Тебе какую? — изгибает бровь Чонгук, держа в руках две бутылки. — Виски, — отвечает Тэхён, совершенно не задумываясь.

Chasing (demo) — NF feat. Mikayla Sippel

Младший протягивает ему бутылку и слегка улыбается, открывая свою. С балкона видно проезжую часть, тротуар, освещённый фарами машин, и серую многоэтажку через дорогу. Внизу шум приглушённый, чужие разговоры, перемешивающиеся с незнакомой однотипной музыкой. Жан садится напротив Чонгука, принимая в руки алкоголь, и наблюдает, как тот обхватывает губами свою бутылку: он поднимает её и делает четыре больших глотка, прежде чем хоть как-то отреагировать. Чон жмурится, кажется, до бликов перед глазами, и прижимает ко рту рукав своей куртки. Горько. В глотке жжётся, в голову отдаёт практически мгновенно, но он не останавливается: выжидает секунд пять и вливает в себя ещё столько же. Не говорит ни слова, морщится, пытаясь проморгаться, и отставляет мартини на пол. Тэхён залипает на его губы, влажные от алкоголя, и медленно открывает свою бутылку. — Больно? — интересуется он. — Ты о чём? — изгибает бровь младший. — Твои раны, — кивает на его руки Жан. Чонгук улыбается. Раздробленно, бесцветно и стойко. — Поебать мне на тело, — переводит он взгляд на Тэхёна, — больно дышать, когда всё вокруг умирает. А это, знаешь, — усмехается Чон, взглянув на свои костяшки, — заживает. Затягивается, утихает, приживается. Чонгук давно шрамы считать перестал, обезболивающее куда-то на самое дно рюкзака кинул, а между зубами ткань зажимать привык, чтобы эмаль от давления не стиралась. Жан качает головой несколько раз, задумавшись, прислоняет горлышко бутылки к губам и на секунду оборачивается к дверному проёму: — Твои друзья? — хмыкает он, не прислушиваясь к выкрикам внизу. — Если бы они были моими друзьями, я бы лежал обколотый где-нибудь в куче пустых бутылок, вероятно, — беззлобно усмехается Чон. — Из моей шараги почти все, — поясняет он, — но не думаю, что хоть кто-то из них знает, как меня зовут. — Школа сосёт, — пожимает плечами Тэхён, слегка улыбнувшись. — Школа сосёт, — соглашается с ним Чон, и они звонко чокаются бутылками, прежде чем снова выпить. — Меня в восьмом исключили, — продолжает старший после короткой паузы, — Юнги впаривал малолеткам метадон на выпускном, и нас обоих выперли. — Он торговал наркотой в одиннадцатом классе? — спрашивает младший практически без удивления. — С десятого, насколько я помню, — спокойно отвечает Жан. — У меня в двенадцать почти отказали обе почки из-за какой-то патологии, и он залез в дерьмо с головой, чтобы положить меня в больницу, — бесцветно добавляет он. — Юнги? Мин, блять, Юнги, заботился о своём младшем брате? — не верит Чонгук. — Он отдал мне свою почку, — поджимает губы Тэхён. Старший переводит взгляд на бутылку, лениво болтая её в руке, и вздыхает непривычно громко. Чон смотрит на него, слегка приоткрыв рот, но ничего не говорит. — Он всегда был рядом, на самом деле, — снова доносится от Жана, — мы выросли в приюте, — Тэхён пересекается своим взглядом с чужим и слабо усмехается, — лучше сиротами, чем с какими-нибудь ублюдками, — пожимает плечами он. — Юнги мне почти как отец, до шестнадцати каждый день со мной возился, ни разу не оставил. — Он ведёт себя так, будто кроме агрессии и чёрствости в нём ничего нет, — тихо говорит Чонгук. — Он устал, — отвечает ему Жан, облокачиваясь на железную сетку, — лет в двадцать ещё перегорел. — Сколько он уже колется? — не сдерживается младший. — Все восемь лет с тех пор, как сломался, полагаю, — Тэхён бездумно качает головой и с горечью толкает язык за щеку. — Ты ведь знаешь, почему он тебя ненавидит? — переводит он смазанный взгляд на Чона. Чонгук пялится на свои колени, кивает всего один раз и делает новый глоток. Ядовитые слова помнит практически наизусть, шрамы на теле до сих пор чувствует, чужую злость оправдывать нет никаких сил. Ему всё равно. — Он никогда не скажет Намджуну, — Жан стучит по бутылке подушечками пальцев. — Даже когда тот умирать, блять, будет, — едва заметно двигает челюстью старший, — а ведь у койки его сидеть будет, сука, смотреть, как он задыхается. Взгляд Тэхёна надламывается. В его спокойных, глубоких глазах на секунду раздражение появляется: скребущее, не агрессивное, но бушующее. Он сжимает толстое стеклянное горлышко и пьёт не так, как в первый раз, а будто настроение младшего разделяя, желая напиться только ради того, чтобы ни о чём больше не думать. — У него отчаянное, — клацает Жан языком, оторвавшись от бутылки. — Они на глазах друг у друга подыхают, — почти перебивает его Чон, — а его ненависть у меня под рёбрами только потому, что Намджун заботится обо мне. — Он не заботится, — не раздумывая, отвечает Тэхён. — Он тебя любит. Младший перестаёт моргать на пару секунд, уставившись на свои руки, и бесцветная расколотая улыбка появляется на его едва влажных губах. Чонгук знает. Чонгуку жаль. — У меня нет к нему ничего. Я пробовал. Много, — сипло шепчет он. — Юнги знает. Смекаешь? — мягко изгибает бровь Жан.

you're somebody else — flora cash

Смекает. Вытягивает руку, чтобы чокнуться, и пьёт столько, сколько может: оставляет четверть бутылки пустой. Они слушают приглушённую музыку минут десять, прежде чем алкоголь лёгкой дымкой оседает в сознании. Чонгук заговаривает первым: начисто игнорирует всё болезненное, тягучее, ненавистное, рассказывает совершенно идиотскую историю про какого-то парня, которого видел внизу. Тэхёну переключиться не составляет никакого труда: думать о сложном перестаёт, оставляет только внимание, эмоции и своё полурасслабленное под градусом алкоголя тело. Он циклится на чужих губах, ресницах, зрачках, пальцах — плавно следит за каждым движением, подносит бутылку ко рту каждый раз, когда это делает младший. Им кажется, что они всё ещё чертовски трезвые, но у Чонгука глаза блестят, словно звёзды, а Тэхён пытается вспомнить, какого цвета на нём был свитер, когда он в пятнадцать украл из магазина женское платье. У Жана смех бесподобный. Чон пялится и слушает так внимательно, как никогда в жизни не слушал: старшего шатает от историй про школьного уборщика до теории Большого взрыва и немыслимо нелепых фактах о затонувшей Атлантиде. У него идей в голове длиною, кажется, в бесконечность: Чонгуку слишком сложно определиться, в какие из них верить, но он кивает предельно решительно, перед тем, как рассмеяться на всю лестничную площадку. Алкоголь кажется уже не горьким, воздух совсем теплым, время — практически нескончаемым. У них взгляды пьяные, улыбки неподдельные, местами глупые, но от этого не менее притягательные. — Ты несёшь полную околесицу! — заливается Чон, пиная Тэхёна в бедро. — Ты используешь «околесица», вместо «хуета». Поило делает из тебя интеллигента? — провокационно улыбается Жан. У Чонгука заплетается язык, когда он лениво рассказывает о своих татуировках: задирает рукава до локтей, подушечками пальцев скользя по чёрным рисункам, и каждую вторую объясняет простым «в ней нет великого смысла». Тэхён не спрашивает про шрамы, синяки и выбеленные рубцы — только рассматривает. Он наклоняет голову к плечу, когда младший поднимает футболку до грудной клетки, показывая ровные японские иероглифы, растянутые по рёбрам. Чон на немой вопрос в чужих глазах отвечает, что год назад попросил Намджуна написать всё, что угодно, и перевода не говорить никогда. Алкоголь кончается неуловимо. Жан наблюдает, как Чонгук допивает мартини, кидая пустую бутылку с балкона и попадая ровно в большой мусорный контейнер внизу. У младшего зрачки расширенные, взгляд пьяный совсем и волосы под капюшоном всё ещё пол лица закрывают. Он возмущается серьёзно, но забавно, жалуясь на ублюдского соседского кота, который вечно ошивается в квартире матери, а Тэхён впитывает абсолютно бесполезную информацию, даже не напрягаясь. Через несколько часов музыку внизу приходится перекрикивать: чем дальше за полночь, тем больше людей заваливаются в дом. Сделав последний ленивый глоток, Жан швыряет свою пустую бутылку, но не попадает, и они оба заливаются смехом, когда какая-то женщина внизу начинает покрывать их благим матом. Чонгук встаёт, пошатнувшись, застёгивает рюкзак и протягивает Тэхёну руку: — Я тебе до звёзд обещал, — усмехается он, — нам нужно ещё немного топлива. Жан хочет сказать, что у него уже сверхновая перед глазами, и млечный путь на губах рассыпался, но он улыбается пьяно в ответ и переплетает их пальцы. На первом этаже громко, душно и тесно. Они снова проталкиваются на кухню, и едва ориентируются в шумной толпе, пытаясь где-нибудь пристроиться. Тэхён тянет Чонгука за руку и кивает на угловой стол, заваленный бутылками. Они перебирают практически все и находят только одну — с тоником. Жан обхватывает её за горлышко, вертит головой в поисках места, в котором их не будут пихать каждую секунду, когда младший наваливается на него сзади и жарко шепчет в шею: — Потанцуем? В толпе невменяемых, обдолбанных подростков, в душном, тесном помещении, под дерьмовую оглушающую музыку — Тэхён почти не думает, когда Чонгук мягко тянет его за рукав кофты. Они оказываются, кажется, в самом центре, когда Чон отпускает его и начинает прыгать свободно, качая головой в такт музыке. Он пьяно улыбается, выкрикивает пару слов песни, которую едва ли пару раз в жизни слышал, и смотрит Жану в глаза, не отрываясь. Тэхёну тела вокруг не мешают, от битов голова не болит, в теле будоражащая нега и лёгкая дымка развязности. Они пьют тоник из одной бутылки, выдерживая только четыре песни: выдыхаются совершенно предсказуемо, ржут, когда Жан случайно обливается алкоголем, выбраться из кучи людей не пытаются.

medicine (hateful remix) — daughter

Чон облизывает влажные губы, вечно поправляет свой капюшон и дышит немного сбито, то через рот, то через нос. Его толкают в плечо, и он на секунду оборачивается, взглядом упираясь в двух парней, танцующих рядом. У них языки переплетены, ладони на плечах друг у друга, глаза открыты. Они пьяные в стельку, расслабленные до невозможности и абсолютно себя не сдерживающие. Живые. Чонгук чувствует сначала чужую ладонь, мягко проскользнувшую по шее, а потом слышит невъебительно искреннее и громкое: — Хочешь так же? Жан стоит в десяти сантиметрах от него, смотрит прямо в глаза и произносит два слова так легко, будто совсем ни о чём не задумывается. Пустая бутылка давно валяется где-то на полу, едва влажная ладонь старшего останавливается на чонгуковом капюшоне. Чон обводит его смазанным взглядом, шумно сглатывает и кивает без раздумий. Их губы встречаются ни капли не идеально, но свободно и потрясающе горячо. У Тэхёна, оказывается, поцелуи напористые, влажные и глубокие: он широко мажет языком по чужому нёбу, притягивает ладонью к себе и наконец снимает с младшего капюшон. У него дыхание ровное, жаркое, властное, притягательное. Он во времени снова заставляет потеряться, под кожу забирается, только себя в мыслях оставляет. У Чонгука ноги подкашиваются, глаза сами закрываются, ладони рефлекторно на плечи Жана ложатся. Он не может заставить свои губы перестать трястись, когда Тэхён ему в поцелуй улыбается и кладёт большой палец на щеку. Чон делает жадный вдох, высовывает язык навстречу, сминает чужую кофту под бледными пальцами, дёргает на себя и целует так развязно, как может. Ради момента, ради учащенного сердцебиения и непередаваемого ощущения эйфории, оседающей на губах. Ради всего святого — у Жана поцелуи феерические. Изголодавшийся по чужому теплу Чонгук получает от них столько удовольствия, что едва пару слов может связать, когда они отрываются друг от друга. Тэхён снова улыбается: безбожно красиво и легко. Он продолжает танцевать, как ни в чём не бывало, зарывается ладонью в волосы младшего и утыкается в них носом на пару секунд. Они пахнут, кажется, каким-нибудь блядским клевером: Жан в отдушках не разбирается, ему рассыпчатые пряди трогать нравится, ощущать невесомую мягкость под пальцами. Их хватает ещё на пять песен. Чонгук, не отрывающий взгляд от тэхёновых губ, наконец, поднимается к глазам и кивает в сторону двери, не пытаясь перекричать музыку. Протолкнуться через толпу оказывается несложно: они выходят из дома, одновременно вздрагивая от уличной прохлады, и почти минуту не двигаются с места. — Вау, — улыбается вдруг Жан. — Вау, — повторяет за ним едва слышное Чон. Они смотрят друг на друга пьяно и немного рассеянно, Тэхён толкает язык за щеку, а младший лезет правой рукой в свой рюкзак. Он достаёт два сэндвича, протягивает один Жану и мягко закусывает губу. Им уютно и тепло, когда они, иногда спотыкаясь на ровном месте, идут по безлюдной улице и спорят, из чего сделаны эти помойные закуски. Чонгук натыкается на ненавистный болгарский перец в соусе, и его глаза становятся настолько большими и жалобными, что Тэхён не может перестать смеяться, когда тот плюётся в кусты, страдальчески морщась. Они теряются трижды, прежде чем найти здание, в котором живёт Жан. Старший тянет Чона за собой, когда тот на секунду стопорится на входе, и они на удивление легко справляются с тёмной лестницей, поднимаясь на третий этаж.

The World You Say — Harrison Storm

Дверь мастерской всё ещё открыта, занавески слабо развеваются около открытого окна, воздух внутри свежий, едва прохладный. Тэхён привычно скидывает сланцы у входа и включает желтоватую лампу, пока Чонгук распутывает узкие шнурки в попытке стянуть с себя кеды. — Мне на работу к десяти, — спокойно говорит Жан, лениво поднимая одеяло с пола. За окном давно светает. — Ты работаешь? — почему-то удивлённо спрашивает Чон, справившись с обувью. — Обычно питаюсь воздухом и очаровываю работников налоговой, когда оплачиваю коммуналку, — совершенно серьёзным тоном отвечает старший, — но иногда приходится покупать еду, чтобы не сдохнуть. — И где работают люди, разгадывающие вселенские тайны? — игнорирует чужой сарказм Чонгук. — Кассирами в хозяйственных супермаркетах, — усмехнувшись, пожимает плечами старший. Чон молчит минуту, подходя к импровизированной кровати на полу, и будто в какую-то совершенно нелепую поддержку говорит: — Я тарелки в уёбской забегаловке лет с тринадцати мою, — и спокойно снимает с плеча рюкзак, кидая его на стул. — Реальная жизнь чёрным по белому, — хмыкает Жан, но грусти в его глазах никакой. — Справимся. Он молча ложится на матрас, двигается к краю и кивает на единственную подушку в ненавязчивом приглашающем жесте. Чон опускается сначала на колени, стянув с себя куртку и бросив её на пол, а потом, уже медленнее, укладывается на матрас. Одеяла не хватает ни на одного из них, но они всё равно поправляют его раз двадцать, прежде чем молча уставиться в потолок. Чонгук не чувствует боли в теле, не забивает себе голову проблемами, дышит ровно и свободно — так, как хотел. Губы всё ещё колет приятно, ладони отчётливо помнят изгиб чужого плеча, в глазах галактики бесконечные и желанные. Он сглатывает практически беззвучно, неосознанно теребит в руках кусок одеяла и чувствует себя потрясающе высоко. Чон застревает где-то в этом завораживающем моменте, а когда, потерявшись во времени, осторожно поворачивает голову вбок, взглядом натыкается на длинные сомкнутые ресницы. Чонгук смотрит на уснувшего Жана всего четыре минуты и, закрывая глаза, не сдерживает совершенно пьяной свободной улыбки.