Пламенное золото

— Вам было необязательно это делать, леди Джейн, — мягко сказал Тристан, когда ночная гостья закончила рассказ о своем приключении. За окном уже вставало солнце, но Джейн Вестерлинг продолжала оставаться в тени, будто пытаясь не дать своим тайнам выйти на свет. — Необязательно, — согласилась она, и ее голос прозвучал на удивление бодро. — Но мне хотелось что-то сделать, что-то значимое. Пусть я не смогла спасти Элейну, но вы дали мне надежду найти и наказать ее обидчиков. Я не могла просто бездействовать, когда предоставился такой шанс. Куда легче заполучить признание, когда человек и так жаждет раскаяться.       Тристан понимающе кивнул. Он и сам провел достаточно времени, расспрашивая Аманду Графтон, чтобы выведать хотя бы что-то. Однако он не зашел так далеко, как Джейн, хотя бы потому, что Аманда не знала так много, как Джон Линдерли. Правда, Аманда рассказала о желании своего отца сделать ее Леди Долины — о довольно навязчивом желании. А Джейн разложила вокруг этой детали другие. Имена, некогда крепкие договоренности, после казни Петира Бейлиша превратившиеся в призрачные планы… которые у Графтона все же хватило решимости осуществить.       Тонкими пальцами леди Джейн теребила рукав своего траурного платья, наскоро зашнурованного. Тристан знал, что она пришла к нему сразу. Их необычный альянс заставлял его чувствовать и вину, и какое-то чувство собственной значимости. Мирцелла дала ему цель, а он дал цель кому-то еще. Он оплошал в одном деле, но в другом чего-то достиг. — Это был не первый раз, — призналась вдруг леди Джейн. — Я делала это и раньше, позволяла мужчине меня… утешить. В прошлый раз я любила, но в это никто не верил. Все искали скрытый мотив. И я подумала… — …что если вас уже несправедливо обвинили, то можно сделать обвинение оправданным, — закончил Тристан. Губы Джейн тронула улыбка, и он улыбнулся в ответ. Понимание греет душу сильнее комплиментов и чувственных признаний. — Точно, — согласилась она. — Ради Элейны. Хотя найдутся те, кто скажет, будто я прикрываю благими намерениями собственную распущенность, — с тенью иронии добавила леди Джейн. — Непременно. Здесь у вас с этим строго, не то что в Дорне. — Даже Мирцелла имела предубеждение. Однако дорнийский дух победил, когда они бежали из Долины вместе, предвкушая свободу и приключение. Они просто захотели этого. Не каждый день твое сердце хочет чего-то так сильно, что ты не можешь усидеть на месте. Быть может, только сейчас, пока они юны, у них есть способность хотеть чего-то так безудержно. Может, потом это исчезнет, оставив их сидеть каждого на своем месте, послушно вкладывая руки в кандалы своего долга.

***

      Пока принц Тристан перечислял имена, Роберт смотрел в окно, где над горами продолжало подниматься солнце. Еще один день без нее. С каждым новым именем перед его глазами возникала карта Долины, на которой вырастал один замок за другим. «Вы должны знать ваших вассалов, милорд», — наставлял его мейстер… и когда-то то же самое он слышал от отчима. — Начал все Графтон, — добавила Джейн. — Если он готов уступить место принцессе Мирцелле, то никому другому не уступит, так он заявлял. Если я имею право высказаться, то девочка ни в чем не виновата. Просто я бы не хотела, чтобы ты женился на ней, иначе план Графтона исполнится в точности.       Роберт резко обернулся, так задели его сказанные ею слова. — Конечно, ты имеешь право высказаться, — немедленно ответил он. Джейн стала ему все равно что сестрой. — И конечно, я не собираюсь жениться на Аманде. — Она ничего не знала о плане отца, — повторил Тристан. — Она просто прислуживала Элейне, в тот день передала ей записку, не зная, что там написано. Записку передал ей брат, которому, Аманда думала, передал ее ты.       Роберт сжал кулаки. Что было в той записке? Он надеялся, что хотя бы не веление спрыгнуть вниз, написанное его почерком. Однако там непременно было что-то значительное, что-то ее напугавшее, сломавшее Элейну, заставившую ее отпустить свое счастье. Она была совершенно одна в тот момент, никто не успел разубедить ее, успокоить, сказать, что все будет хорошо. Элейне пришлось самой принять решение из-за той лжи, что вложили в ее руку, в ее сердце. — Лорды не планировали это вместе. О договоренности Графтона с Бейлишем было известно всем, его недовольство, когда ты решил жениться на Элейне, было очевидно. Как и его радость после ее кончины. Все, кто знал его достаточно хорошо, догадались, что он все же решился приложить руку, — изложила Джейн, явно стараясь абстрагироваться, будто она пересказывала сюжет книги, а не события, приведшие к гибели ее сестры. — Могли бы они свидетельствовать против Графтона? — спросил Роберт, хотя он уже оставил надежду на справедливость. По королевствам были разбросаны люди, неравнодушные к Элейне, но они были слишком далеко и их было слишком мало, чтобы сделать что-то значительное. И все же они были. Томмен, Мирцелла, которая и прислала сюда дорнийского принца, Санса… он не был один. Роберт получил много соболезнований, но письма от его друзей, полные сочувствия по отношению к нему и гнева на несправедливый мир, в котором они жили… эти письма грели ему сердце. — У нас нет ничего, кроме догадок, — неутешительно подтвердил Тристан. — Даже младший Графтон думал, что записка от тебя. И вообще мы не можем утверждать наверняка, была ли всему виной записка. Просто это самое разумное объяснение, почему леди Элейна вдруг захотела бы… — «прыгнуть, если ее никто не толкал», — мысленно закончил Роберт. — Он не заслуживает возможности оправдаться! — гнев накрыл его с новой силой. В дни после ее смерти он чувствовал себя, как, должно быть, чувствуют себя новорожденные дети, вытолкнутые из материнской утробы, не зная, что им теперь делать в этом огромном холодном и необъятном мире.       Тристан потянулся к кольцу. — У меня есть… — Нет. Я должен сделать это сам. — Роберт повернулся к Джейн, которая за эту ночь будто заново распустилась, а после еще сильнее завяла. — Если ты позволишь.       Роберт смотрел в ее глаза, так похожие на глаза ее сестры. Однако в глазах Элейны он не успел увидеть отражения такой боли. Джейн кивнула. Роберт сжал ее руку. Яд — это слишком легко. Это не сравнится с тем ужасом, который испытала Элейна. Или отчаянием, или безысходностью, заставившими ее сделать шаг в темноту. — Я заставлю его все мне рассказать, — решил он. — Какое отношение имела к этому записка и что там было. Он мне все расскажет, а после я решу, что с ним делать.       Роберт думал, что его семейная жизнь будет не такой, как у родителей, несчастной и долгой. У него была счастливая, но короткая.

***

      Возвращение в Черный замок из-за Стены теперь было не таким тоскливым событием. Прежде хороших новостей оттуда никто не приносил: разведчики пропадали без вести, отряды возвращались не в полном составе, осунувшиеся, испуганные, готовые бежать от Стены подальше даже под угрозой казни. Теперь у них были люди и оружие и, по мнению Сэма, самое главное, — знания. Сэм всем новичкам на Стене проводил лекции об Иных и, хотя раньше считал себя трусом, теперь умел избавлять от страха других, чудесным образом переформулируя то, что вычитал сам в древних свитках. — Как вам первая вылазка за Стену, сир Люцион? — спросил Джон, пока они ехали под толщей льда, слыша скрип ворот. — Я жив, — пожал плечами новоиспеченный черный брат. Он был уверен, что не выживет, каждый вечер доставал из-за пазухи то самое письмо и перечитывал его снова и снова. Может, хотел смертью искупить свой грех, но Джон-то знал, что живые принесут больше пользы. — Лорд-командующий, к вам гость, — доложили Джону по прибытии. — Лорд Дейн прибыл три дня назад.       Лорд Дейн! — подумал Джон с удивлением. Лорды, за исключением северных, бывали здесь редко. А этот… дорниец, не так ли? Далековато он забрел. Джон слышал о Мече Зари, но его гостем был, конечно, не он, а Джон понятия не имел, что стало с домом Дейнов теперь.       Эдрик Дейн явился к нему тотчас же, как Джон уведомил, что готов его принять. Лорд-командующий предпочел бы сначала принять горячую ванну, сменить одежду в конце концов, это был любимый этап после возвращения из-за Стены, где на удобства рассчитывать не приходилось, но в этот раз Джон решил покончить сперва со всеми рабочими вопросами и лишь потом позволить себе передышку.       Лорд Дейн выглядел так, будто полноправную власть над своими владениями он получил только год-другой назад. Джон не мог похвастаться знакомством со многими дорнийцами, но у этого над меховым воротником торчали светлые волосы, а сине-фиолетовые глаза с мальчишеским любопытством разглядывали кабинет командующего. — Мне жаль, если я напрасно побеспокоил вас, милорд, — заговорил Эдрик Дейн, явно не привыкший к такому количеству сковывающих движения мехов на себе. — Я надеялся найти здесь вашу сестру. — Поворот на Винтерфелл был раньше, — заметил Джон, но внутри его что-то шевельнулось, дернувшись в сторону надежды. — Не эту сестру, милорд. Другую. Арью.       Джон тяжело опустился на стул, ища в горле хотя бы какие-то слова. Ему редко приходилось слышать прежде такое знакомое слуху имя. Арья. Сестренка. — Она пропала, когда нашего отца арестовали в Королевской Гавани. В 299 году. — Даты, даты, как в древних фолиантах, что изучал Сэм. — В последний раз я видел ее в том же 299 году, но куда позже казни вашего отца, — мягко заметил лорд Дейн. — И не в столице, а в Речных землях.       Джон вздохнул, пытаясь сопротивляться все больше разгорающейся в нем надежде, пытаясь задавить ее, не дать себе поддаться, размякнуть. Он смирился с тем, что Арьи больше нет, что он ее никогда не увидит, не взъерошит ее темные волосы, такие же, как у него самого. И вот теперь он точно знает, что она выбралась из Королевской Гавани живой. А Санса? Санса знает? — Почему вы ищете ее здесь? — Мне показалось, это единственное место, куда она могла бы пойти, — пожал плечами Эдрик Дейн. — Объявись Арья Старк в Винтерфелле, об этом бы узнали все Семь Королевств. Но она много говорила о вас, как вы всегда были с ней похожи. И я подумал, что если бы она стала искать укрытия, то здесь.       Даже если бы стала, пока Ланнистеры хозяйничали в Речных землях — будто они не делают это сейчас — потом она бы вернулась домой, в Винтерфелл. — Я ее здесь не видел, — признал Джон, скрывая то сожаление, которое чувствовал. — Будь она жива, она давно бы вернулась домой, дала о себе знать.       Эдрик Дейн кивнул головой. Печально, как показалось Джону. Может, и недоверчиво, будто он знал совсем другую Арью. — Вы долго были с ней знакомы? — Меня больше расстраивает не то, что я недолго знал вашу сестру, а то, что расстались мы с ней не в лучших отношениях, милорд, — с сожалением признался Дейн. — Не стоило мне рассказывать ей про роман вашего отца и моей тетки Эшары.

***

      Он видел, что Маргери счастлива, но не мог отрицать, что счастье давалось ей тяжело. Она улыбалась, с любовью говорила об их ребенке, позволяла Квентину касаться ее живота, ощущая пинки маленьких ножек, но она так быстро уставала, счастливый взгляд отвлекал внимание от уставших черт, но Квентин не мог игнорировать их совсем. С каждым разом, как время ее приближалось, ему все труднее было уезжать в Солнечное Копье. Он хотел быть с Маргери рядом, помочь ей преодолеть каждый трудный момент. Он готов был носить ее на руках, и делал это, лишь бы она могла посидеть в саду у их любимого фонтана, который напоминал Хайгарден и Королевскую Гавань, но чтобы ей не пришлось самой туда идти. Квентина переполняло сочувствие, порой вина не давала ему уснуть по ночам. Он видел счастье жены и, конечно, был счастлив сам, но как же ему хотелось стереть эту усталость с любимого лица, создать для спины Маргери самую удобную подушку, придумать способ излечивать ее ноги, уговорить малыша иной раз двигаться не так активно по ночам. Теперь дела Дорна казались ему неважными, и Квентин не мог понять, как прежде мог уделять им столько времени. Как он мог не быть с ней каждое мгновение своей жизни? Маргери пыталась запретить ему думать об этом, но Квентин все равно думал. — Скоро наш ребенок будет с нами, — напоминала Маргери с яркой улыбкой, хотя и была измождена. — Кажется, не так много поменяется, ведь нас просто не будет разделять слой плоти, и мы сможем его видеть и держать… Странное ощущение.       Она часто размышляла об этом, а Квентин тихо думал, как ей может быть не страшно. Мирцелле вот было страшно. Взгляд принцессы порой застывал, а на лице отражалась почти паника, когда она, вероятно, думала о грядущем разрешении. Квентин все равно был бы не лучшим советчиком, поэтому он оставался с женой и ее воодушевлением, в которое приходилось верить. Ему хотелось верить, что Маргери не так страдает, как ему кажется.       Если прежде он мог лишь угадывать в чертах жены следы боли, в одно утро они проступили во всей своей уродливой красе, с каждым часом все более отравляя воздух в покоях. Маргери мучилась, и на этот раз Квентин не мог помочь ей даже самой мягкой подушкой. Она говорила, что само его присутствие помогает, но Квентин не верил. Как могло помогать присутствие того, кто это с тобой и сделал? И все же Маргери из последних сил ему улыбалась, заверяла, что она в порядке. «Скоро, скоро…» — шептала она. Серсея и Эллария подбадривали ее, совершая так уверенно те действия, до которых Квентин бы не додумался. Переворачивались и взбивались подушки, белые простыни менялись как новый снежный покров, переплетались вновь растрепанные волосы. Обычные действия, которые он привык наблюдать не чаще раза в день, теперь свершались постоянно, будто время двигалось ускоренно, день сменялся днем. Однако боль Маргери лишь усугублялась. Ему предлагали поесть, но он не понимал, как может есть в такой момент. Когда окна заволокло первыми сумерками, Серсея стала исчезать все чаще. Мейстер тоже то пропадал, то появлялся. К тому моменту, как Мирцелла тоже начала страдать, Маргери уже мучилась целый день. И все же два детских крика раздались практически одновременно, когда ночь окончательно накрыла Водные Сады.       Маргери слабо смеялась, глядя на маленькую девочку в своих руках, Квентин плакал, чувствуя себя самым счастливым и самым жалким на свете. Он обнимал Маргери, нежно целовал ее лицо, стараясь как можно меньше тревожить жену прикосновениями. Она прошла такой путь, она справилась. Он гордился ею и совершенно не гордился собой, и он целовал ее пальцы, пока по ее костяшкам текли его слезы. У Маргери больше не было сил переубеждать его, но она продолжала нежно улыбаться, позволяя ему гладить ее руки. — Ты просто восхитительна, — шептал Квентин, пытаясь изобрести новые слова, обозначающие подвиг, который она по его мнению совершила. — Ты такая сильная. — «Вырастая — крепнем», — усмехнулась Маргери в ответ.       Квентин смотрел на жену как завороженный, будто лицезрел чудо. По его мнению, так оно и было. И когда Маргери наконец заснула, он продолжал стоять на коленях у ее изголовья и держать ее руку. Он не мог представить, как может уйти сейчас.       Было все еще темно, когда он открыл глаза и понял, что заснул, уронив голову на край постели, а разбудило его поглаживание его волос ее рукой. — Маргери… — Ты помнишь… как мы встретились у фонтана? — прошептала она. — И я была так расстроена, что Томмен меня отверг. — Она издала один лишь смешок, но и изгиб ее губ, и смех, Квентин даже не видя мог представить. Она тогда казалась ему одновременно такой опытной невестой и в то же время девочкой, что не знала, что делать. Он заговорил с ней прежде, чем вспомнил о поручении отца. Он хотел помочь — тогда и теперь. — Мне нужно было выйти за Ренли, за Джоффри… чтобы дойти до тебя, — шепнула Маргери. — У нас была бы целая жизнь, чтобы найти друг друга и при других обстоятельствах, — возразил Квентин. Необязательно ей было проходить через все это. Однако Маргери ничего больше не сказала, и ее рука скользнула по его волосам, безвольно упав на постель.