угольный;

      Вова решает поцеловать Алину — устроив ей свидание, о котором она не забудет никогда. Братишкин заморачивается — даже друзей помочь с организацией просит, и никто не отказывается — ясен хуй. Все искренне за него радуются — наконец-то Вова решил пойти дальше своих страхов и открыться для отношений, в которых находится уже почти год.       В тот день он дарит ей букет из привычных восьмидесяти девяти роз — Алина смеётся и не пересчитывает даже, — уже знает их количество наизусть, — а после везёт её по лучшим местам Москвы. И заканчивает — как банально — на Красной площади. И в момент, когда часы на Спасской бьют ровно двенадцать — Вова понимает — сейчас или никогда.       И целует.       Алина обнимает его за шею, рукой в волосы зарывается, на носки встает, и отвечает с такой нежностью, что у Вовы внутри — фейерверки новогодние взрываются, хоть на улице и июнь. Семенюку кажется — он счастлив. Но Алина вдруг отстраняется от него, словно от огня, вскрикивает и за руку хватается, взгляд растерянный на него поднимая. Братишкин смотрит непонимающе — секунду, наверное, — как сам её действия повторяет.       Блять-блять-блять.       Нового года летом не наступает — всем известный факт, и Вова убеждается в этом лично. Взгляд Алины, — испуганный, непонимающий, и Братишкин руку к ней тянет, коснуться хочет, но она отшатывается резко — и убегает. Семенюк не останавливает.       Домой он так и не доходит.       — Что, прогадал?       Братишкин не знает, почему возвращается именно сюда. Он помнит, как сел в машину, а после — пустота, и очнулся он уже здесь, в «89SQUAD» — надпись розовым неоном светится, внимание привлекая. Семенюк переводит с неё растерянный взгляд и натыкается на сочувствующий Хеса.       И, блять, как же это его раздражает. Бесит, из себя выводит — и Вова рукой по стене бьёт, и снова, и снова — до крови. Пелена перед глазами не спадает никак.       Хес его не винит — Хес к подобному привык. В баре почти никого — сейчас и те, кто есть, разбегутся, — неадекватный нахуй пришёл. Отчаянный… или отчаявшийся.       Вова от боли шипит — и взгляд фокусируется. Бармен его руку обрабатывает — ёбаный нахуй, как заботливо, а ведь они даже не знакомы по-человечески. Приятно, но Братишкин не покажет — слишком гордый.       — Пришел в себя? — Хес усмехается. — Прости, кроме водки, под рукой не было ничего. Но я могу за перекисью сходить, если хочешь. Или пластырями. На твой выбор.       — Нахуй сходи, — Семенюк руку отдёргивает — ему ничья жалость к хуям не сдалась.       — Разве что на твой, — Хес плечами пожимает и к работе возвращается.       Братишкин чувствует себя максимально хуёво — кажется, только сейчас он в полной мере осознаёт, что чувствовала Амина в школе, когда он разбил ей сердце — пусть и ненамеренно. Ещё больше жаль ему ту девушку, которую он поцеловал из-за спора — пиздец, каким же раньше Вова был ебланом. Может, карма всё же существует?       Что чувствует Алина, Семенюк не знает. Он не уверен, что ей стоит писать, звонить и хочет ли она вновь его видеть — и инициативы не проявляет. Может, просто недостаточно пьян — в любом случае, она его — такого эгоистичного, токсичного уебана — не заслуживает. Хотя, кажется, тоже любит — или любила — Вова не знает. Они никогда не говорили о чувствах — просто жили, наслаждаясь временем, проведённым друг с другом.       — Ещё выпить?       — У тебя имя уёбское, — но Братишкин всё же кивает.       Бармен качает головой и тянется за бутылкой. Ему не привыкать слышать подобное, как и вопросы о том, почему такое странное Хес и откуда это вообще взялось — в конце концов, любопытных везде достаточно. И этот новый постоянный посетитель — достаточно симпатичный, к слову, — исключением, похоже, не был.       — Это не имя, но за комплимент спасибо.       Хес наливает ещё — и Вова понимает — он из посетителей остался в баре один — самый отчаявшийся за сегодня, похоже. Остальные разошлись куда-то — может, к своим предначертанным спешили. Семенюку похуй — ему спешить уже некуда.       — А имя тогда какое?       — Только после твоего.       Вова своё называет — ему скрывать нечего, его многие знают, и вряд ли Хес кто-то с твича, раз до сих пор не попросил ни фото, ни подпись, ни какую-то другую — но приятную для него (Вова думает: Алина всё это ненавидела до скрежета зубов) — хуйню.       — Алексей. Но лучше все-таки Хесус.       Семенюк улыбается — да, ебать, лучше бы Хес действительно оставался Хесом — ему так почему-то идёт. Лёшей его представлять как-то странно — имя для парня напротив слишком уж обычное, ему не соответствующее.       — Выпьем за знакомство? — предлагает Вова.       — Я на рабочем месте. Да и не пью.       Братишкин видит в этом какую-то иронию — непьющий бармен. Хотя он и знаком лишь с одним — хуй знает, может, это норма — когда работаешь с алкоголем и наблюдаешь за наебенившимися в говно — желание пить может и пропасть нахуй.       Он не спрашивает — они вообще больше не говорят.       Но на следующий день Вова возвращается.       — Мы говорили с Алиной, — начинает он — Хес не отвечает. Братишкин знает — слушает. — Решили, что лучше расстаться. Она не сможет всю жизнь так — ей нужен тот, с кем она будет счастлива. Точно не я. Убивать друг друга поцелуями — это пиздец.       Вове в баре становится легче. Стримы он не проводит уже неделю — и не комментирует своё исчезновение, ссылаясь на пиздец какие важные неотложные дела. Но все его неотложные дела кончаются и начинаются здесь, в баре на юго-востоке Москвы с розовой неоновой вывеской.       Хес видеть его по вечерам уже привык — уже ждёт его появления, по нему видно. Хес вообще довольно забавный — он всегда носит объёмные вещи, явно на пару размеров больше своего, не показывает руки и зубы, больше предпочитает слушать, нежели говорить, и нелепо шутит — Вове даже периодически бывает смешно, и эти моменты Губанов — как недавно выяснилось — записывает. «Чтобы потом тебе, уебану, предъявить».       Первый стрим после расставания с Алиной Вова проводит почти через месяц — как будто отсидел очередной бан. И всё хорошо, кажется. За него волновались, его теряли, откуда-то даже огромное число зрителей прилетело, — почти новый, блять, рекорд.       Жизнь в обычное русло постепенно входит — и Семенюк отвлекается от происходящей когда-то хуйни. Больше общается с аудиторией, зовет к себе гостей, проводит интерактивы — и ему вновь это вкатывает, как когда-то раньше. Он видит смысл — после долгого времени, — и, кажется, снова дышать начинает.       Полгода проходят незаметно.       Из заметного в жизни Семенюка лишь бар, который он посещает теперь чуть реже, — всё-таки, занятой человек, работа пусть и без чёткого графика, но всё же постоянная, — и Хес, который, кажется, вообще никак не меняется — всё те же объёмные вещи, «башня» — как он сам называл свои прилизанные волосы — и тёплая улыбка.       — Друзья у тебя, конечно, ебанутые, — как-то замечает Губанов.       Вова в этот вечер действительно их позвал — Дашу, Сережу и двух Максов с их девушками — посидеть, «расслабиться», выпить немного. В конце концов, они давно не виделись, не собирались вместе, а тут появилась охуенная возможность – предновогодняя ночь.       — Но они тебе понравились, — замечает Братишкин.       Хес не отвечает — лишь прячет улыбку (Вова думает: очень зря) и возвращается к работе — клиентов в этот вечер предостаточно. Семенюк не отвлекает.       По пути домой Гаечка вопросами его заваливает — парень пожалеть успевает, что вообще предложил её подбросить до дома, — подумаешь, живут рядом, — о Лёше, о его интересах, о возрасте. Вова лишь отмахивается и отвечает, что для неё — семнадцатилетней — Хес будет староват.       Куданова на него обижается — весь оставшийся путь они едут в тишине.       В новогоднюю ночь Семенюк понимает, насколько на самом деле одинок — друзья встречают новый год либо со своими истинными — конечно, Макс с Нелей звали его к себе, но Вова уже сам отказался — не хочется им мешать и нарушать личное пространство, — либо с родственниками, либо с какими-то знакомыми, от которых Братишкина уже подташнивает.       И он отправляется в бар.       — Неужели твои друзья настолько нудные, что ты решил вернуться ко мне?       Хес в рождественском колпаке выглядит забавно — ему, кажется, двадцать восемь (Вова думает: выглядит максимум на двадцать три), — но в этом ему можно дать около восемнадцати. Образ деда Мороза его слишком молодит — Хес шутит, что ещё немного, и он станет ёбаным младенцем. Вова смеётся — Губанов щёлкает колпачком ручки.       В записной книжке в его руках появляется новая запись.       Через десять минут бар заполняется звоном бокалов.