Рич

— Погоди-погоди-погоди. Ты хочешь — чтобы я сделал что? — Рич так высоко поднимает брови, что они изображают на его лице два тонких черных полукруга, — ты совсем ебанулся, что ли?       Я растерянно развожу руками. Мы снова сидим с ним возле моего подъезда, между мусорным баком и стеной дома, вытянув ноги на вентиляционный люк, откуда дуло теплом. — Ну, пожалуйста. Я один не пойду. — Ты хочешь, чтобы я переступил порог «Касталии»? — Рич разводит руки в сторону, демонстрируя мне во всей красе свой внешний вид, — сходил с тобой на тусовку для неудачников геев? — Эй! — вскрикиваю я, — это не тусовка. И они не неудачники. — Тогда почему ты не хочешь пойти туда сам? — Потому что я боюсь? — Рич закатывает глаза, а потом полностью застегивает куртку, пряча лицо в ней до половины, так, что видно только глаза, — я серьезно. У меня и листовка есть. Ну, сходи со мной. — Я даже не учусь в «Касталии», — Рич крутит пальцем у виска, — или ты забыл? — Бев сказала, что туда пустят всех. — Бев сказала, — передразнил меня он, — на кой черт мне туда идти? — Ну, — я задумчиво прикладываю палец к носу, — как я понял, у тебя тоже есть некоторые проблемы с ориентацией. — Неправильно понял, мелкий. У меня нет проблем с моей ориентацией. Они были у моего отца. Логичнее было бы вести туда его, а не меня. — Ну, сходи за компанию со мной. — Ты что, мне в друзья набиваешься? — он закатывает глаза, обхватывает себя руками. Он прячется от меня за этой курткой, за этим сарказмом. Я слегка двигаюсь по асфальту на корточках, потому что не могу сесть на него прямо задницей — холодно. Мама в детстве никогда не разрешала мне сидеть на холодном — говорила, я могу застудить яйца, и тогда у меня отвалится член. Я тогда еще не знал, как правильно называются все части тела и искренне недоумевал, почему тогда люди хранят яйца в холодильнике, если там холодно, и пока мама была на работе, вытаскивал их оттуда и клал на батарею. — Не набиваюсь, — я пожимаю плечами, — просто ты единственный мой знакомый гей. — Который живет на улице. — Видишь, какой комбо-набор! — я смеюсь, но голос звучит неуверенно, — я правда два дня об этом думал. Тут написано, что они гарантируют полную анонимность, если ты не хочешь признаваться, и каждый член клуба делает то же самое. Если ты гей, но не хочешь, чтобы об этом знали, там все сохранят твою тайну. И не надо будет участвовать в квир-вечеринках, это только для тех, кто хочет.       Рич молчит. — Ну, пожалуйста.       Снова тишина.       Складываю руки в молитвенном жесте, делаю огромные глаза. — Пожалуйстаааааа. — Нет! — вскрикивает он, отмахиваясь от меня, хотя нас разделяло добрых полтора метра, — нахер иди. Я не переступлю порог «Касталии». И вообще, разбирайся со своими проблемами сам. Мне своих хватает, — он чешет небритую щеку, и я цокаю. — Что, проблема, с кем из бомжей подраться за еду? — Да, именно так, — он встает, отряхивает джинсы, — других ведь проблем у меня нет. Они есть только у тебя. — Ну, погоди! Нет, серьезно. Что такого? Давай сходим, — я разрываюсь между тем, чтобы схватить его за рукав куртки, и тем, чтобы тут же полезть за антисептиком и обрабатывать им руки, — почему нет? — У тебя нет нормальных друзей, которые могли бы с тобой сходить, и теперь ты доебываешь меня, потому что ты пару раз меня покормил и я вроде как должен быть тебе обязан?       А вот это звучит обидно. Я даже дергаюсь, отступаю на шаг. — Нет. С чего ты взял это? — Разве не считаешь, что ты круче меня? — Рич разводит руками, — ну конечно, решил привести бомжа в «Касталию», как некий экспонат в музей? — Нет! — уверенно восклицаю я, — нет. Конечно, нет. Нет… — я качаю головой, но лицо меня выдает. Рич смеется. — Слушай, иди ты нахер. Пока ты тут херней страдаешь, я занимаюсь делами. — И какими же? Оцениваешь, какой мусорный бак лучше? — я киваю на мусорку между нами. Рич натягивает шапку до самых глаз. — А тебе разве есть дело? — Иначе бы не спрашивал, — я завожу руки за спину, черчу полукруг перед собой носком кроссовка — поза обиженного и виноватого ребенка, — ладно, ты прав, я просто хотел, чтобы ты сходил со мной, чтобы мне не было там так стремно одному.       Рич оборачивается, но молчит. — Ты всю жизнь жил в этом городе, — говорю я, — он огромный. И здесь никому нет до тебя дела. И это… Иногда это хорошо. Потому что ты можешь делать, что хочешь, одеваться, как хочешь, и никто не выбьет тебе зубы за то, что ты выглядишь как педик. Даже если ты не педик. А если педик, то, все, — я нервно улыбаюсь, — пиши пропало.       Я перевожу дыхание, но Рич все еще молчит. Смотрит на свои ногти — облупившийся черный лак, грязные руки. Я не могу понять, что я о нем думаю — вроде бы, и не понимаю, как он смог выбрать такую жизнь, ничего не делать, не стараться найти работу, а просто живя на улице, как мусор, а, вроде бы, я даже ему завидовал, потому что он был свободен. В отличие от меня. — Слушай, — он подходит ко мне на шаг, и я даже не двигаюсь, хотя боюсь, что в нос мне ударит запах грязи, мусора и отходов — так мы до этого сохраняли дистанцию, и если от Рича несло, то я этого не чувствовал. Я стою, не шевелясь, лишь просто стараясь вдыхать чуть менее интенсивно, ну, так, на всякий случай, — дело не в городе. Везде есть придурки. И если тебе встретился один придурок… — Не один, — резко выпаливаю я, — четверо. — Ладно, четверо, — соглашается со мной Рич, — это не значит, что всем есть до тебя дело. Людям вообще плевать на других. На их деньги, внешность, ориентацию. — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — я взмахиваю руками, — я, блин, пострадал от того, что я гей, и один человек…       Спокойствие. Только спокойствие. Легкие сжимаются, слышу хрип. Рич испуганно смотрит на меня. — Все в порядке? — Да, — выдавливаю из себя свист воздуха, — но ты не можешь знать, что значит быть… — Не таким, как все? — Рич снимает шапку, чешет голову, — чувак, я из-за этого на улице живу. Все еще думаешь, что я ничего не могу про это знать?       Открываю рот, чтобы что-то сказать, но потом закрываю снова. Зубы клацают друг о друга. — Пойдем, покажу кое-что, — вдруг произносит Рич и протягивает мне руку. Я смотрю на его ладонь, и тут он достает из кармана куртки белый носовой платок, кладет себе на руку и снова протягивает мне ее.       Мне становится стыдно. Очень, очень стыдно. — Я не маленький, — зачем-то буркаю я, и именно в этот момент моему организму нужно шмыгнуть носом, — сам дойду. — Как скажешь, — Рич наматывает платок на руку, будто костяшки перебинтовывает, и решительным шагом направляется из двора. Мне ничего не остается, как последовать за ним.       Мы идем в полном молчании. Уже довольно поздно, но на улицах светло из-за обилия вывесок магазинов. Я зачарованно смотрю на витрины, на дорогие вещи. А потом мне вдруг кажется, что все на нас пялятся — толпа людей, возвращающихся с работы, смотрит на двух парней — один, вроде бы, нормальный, в чистенькой курточке и милой шапке идет куда-то с бомжом. Наверное, оба сейчас пойдут лазить по помойкам. Но я оглядываюсь на людей, и никто на нас не смотрит, не показывает пальцем, не останавливает со словами «Эй, мальчик, куда он тебя ведет? А ну, отойди от него!». И я не знаю, что я чувствую по этому поводу.       Мы проходим пару улиц. Я плохо ориентируюсь в городе, возвращаться домой придется по приложению. Я стараюсь как можно лучше запомнить дорогу обратно. А что, если Рич решил увести меня куда-то, откуда я не смогу выбраться? И что-нибудь сделает со мной? Обворует? Убьет? Изнасилует? От этой мысли я спотыкаюсь, наступив сам себе на ногу, и растягиваюсь на асфальте раньше, чем успеваю додумать эту мысль. — Все в порядке? — я приземляюсь на колени и ладони, расцарапав кожу. Вскрикиваю, от обиды скорее, чем от боли, на ресницах выступают слезы. И даже в этот момент на меня никто не смотрит. С одной стороны хорошо, что никто не смеется и не тычет пальцем, но с другой — даже никто не помогает встать. — Нет, — резко отвечаю я, пытаясь подняться. Рич тоже стоит надо мной, но не смеется, а терпеливо ждет. Я кое-как привстаю, отряхиваю джинсы. На ладонях содрана кожа и прилипла грязь. Щиплет. — Тебе помочь? — он спрашивает это почти с нежностью, и мне становится не по себе. Качаю головой, прячу взгляд. Рич пожимает плечами, отворачивается, — тогда пошли быстрее. И мы идем.       Ладони саднят, в душе противно. Я иду за Ричем, смотря на свои грязные на коленках джинсы. Ненавижу свою жизнь. Просто, блять, ненавижу. Почему вся хрень постоянно случается именно со мной?! — Пришли, — Рич так резко останавливается, что я врезаюсь ему в спину. В прямом смысле. Слегка толкаю его, он делает шаг вперед, а я упираюсь лбом ему в куртку. Грязную куртку. Я тут же отпрыгиваю, тру лоб тыльной стороной ладони. Только бы не прыщи, только бы не прыщи! — Что это? — я выглядываю из-за его спины. Только на таком близком расстоянии ощущаю нашу разницу в росте — кажусь себе еще меньше, просто каким-то комочком недоразумения. Я смотрю на дом, к которому меня привел Рич. Дом как дом — небольшая двухэтажная постройка каких-нибудь пятидесятых годов, с обвалившимся забором перед. В окнах горит свет, над входом вывеска, но такая неяркая, что разобрать буквы невозможно. — Это ночлежка. Я здесь неделю жил, когда меня только из дома выгнали, — Рич пожимает плечами, убирает руки в карманы по самые локти, — там работают ребята волонтеры, занимаются этим просто так, практически ничего за это не получая. Сотрудничают с какими-то фондами, делают самодельные открытки, рисуют картины, а на эти деньги покупают туда еду и одежду для бездомных. Там много таких, — Рич не смотрит на меня, он смотрит вперед, на это здание, — есть и пропойцы, конечно, но безвредные. Один профессор даже есть. Тридцать лет в универе проработал, а потом у него жена умерла от рака, и сын повесился. И он стал пить. И оказался на улице. Девчонки молодые есть, которых из дома выгнали так же, как меня. За беременность там или еще за что, — я смотрю на профиль Рича, на его большой, выделяющийся нос, острые скулы, легкую тень от щетины на подбородке и щеках. Щеки худые, небритые, но чистые. Волосы, торчащие из-под шапки, тоже. Мне становится неловко, что я про себя называл его грязным. Одежда, конечно, требовала стирки, но в целом… — И зачем ты мне это рассказываешь? — тихо спрашиваю я. — Мне тоже было страшно туда идти, когда я оказался на улице. Я сначала жил у одного знакомого, таскался от одного дома до другого, там переночую, здесь, но мне никогда не нравилось быть в тягость другим людям. Поэтому… В какой-то момент моим знакомым тоже надоело бесплатно меня кормить, и я оказался на улице. Сначала ночевал в парке, на вокзале. А потом случайно дошел сюда. — Почему страшно было? Здесь ведь оказывают помощь, — тупо сказал я. Мысли в голове скручивались в бараний рог. — Потому что сложно было признаться себе, что я теперь такой же, как они, — Рич указывает рукой на здание, — бездомный, то есть. Но быть в принадлежности к чему, что отличается от общего понятия нормальности — тоже нормально, Эдди. Если есть люди, которые готовы тебе помочь.       Я молчу. Листовка из «Касталии» начинает жечь мне карман куртки. — То есть ты со мной не пойдешь? — Не пойду, — уверенно отвечает он, — тебе надо разобраться в себе самому. Такой сопровождающий, как я тебе, явно не нужен. — Ладно, что ж, — рука тянется к голове, я нервно чешу ее, — спасибо за лекцию. А теперь мне пора… — Домой? — договаривает за меня Рич, и мы оба прыскаем со смеху. Кто бы мне сказал два месяца назад, что я поеду в огромный город за новой жизнью, а потом там буду общаться с бездомным парнем, бомжом, и смеяться с ним? Я бы тогда остался в Дерри. — Но, а все-таки, — я поворачиваюсь к Ричу, — почему? Почему ты не делаешь ничего? Не ищешь работу? Ты не кажешься тупицей. — О, какой комплимент, — Рич снимает шапку, прикладывает ее к груди и кланяется. Я делаю вид, что в шутку замахиваюсь на него, — спасибо. Спасибо за такие слова! — Эй, хватит. Я серьезно! — Да ты сам мистер Серьезность, — Рич смеется, теребит шапку в руках. Черные волосы слегка вьются, они неровно пострижены, самые короткие прядки у лица не достают даже до щек, с самые длинные — спускаются к воротнику куртки. Он, вероятно, сам по себе кудрявый, но от долгого ношения шапки все волосы примялись и свалялись, — почему не делаю этого? Потому что мне нравится свобода. И я говорил уже. — Но у тебя ничего нет, — произношу я, вспоминая все те витрины магазинов с дорогущими вещами. — Но при этом мне принадлежит весь этот город, — Рич обводит рукой пространство вокруг нас — здание ночлежки, деревья, проезжую часть вдалеке, покосившийся фонарь, — все зависит лишь оттого, под каким углом ты смотришь на жизнь. — Да неужели? И как тебе помогает твоя геометрия, когда тебе нечего есть? — В этом городе очень много церквей, где бесплатно кормят всех нуждающихся, — Рич поводит плечами. — И разве это свобода? Ведь ты все равно зависишь от людей. — Принять раз в день тарелку супа — это не зависимость, — Рич дергает носом. У него вообще такая сдержанная, точечная мимика. Легкий прищур глаз, приподнимание бровей, закусывание уголка губ изнутри рта. Мне –то наоборот всегда говорили, что я своей мимикой переигрываю — постоянно хмурю лоб, так, что уже в восемнадцать лет нажил себе первые морщины, высоко поднимаю брови, кусаю губы. Часто кажется, что моя мимика живет отдельно от меня, а лицо — совершает тысячу движений в минуту, даже когда я ничего не говорю, — но я больше не завишу от мнения людей. Я не привязан к вещам. Хоть сейчас могу отправиться путешествовать автостопом. Жить нигде и везде. Иметь все и ничего. Понимаешь, о чем я?       Я не понимаю. Все, что мне хочется — оказаться дома под теплым одеялом, в своей кровати, пусть маленькой, но в своей. Завернуться в свежее одеяло, вдыхая запах стирального порошка, и знать, что в холодильнике у меня есть еда на всю неделю вперед, и мне не придется ради этого выживать и оббивать пороги церкви. — Не сочти за грубость, но… — Значит, ты сейчас нагрубишь, — Рич улыбается. — Но я не хотел бы так жить. Это не жизнь, а выживание, — я взмахиваю руками, и лицо снова начинает выдавать эмоции быстрее, чем рот, — и ты будто бы так себя оправдываешь. Тебе просто лень делать свою жизнь лучше. Тебя устраивает жить на улице. Этакий уличный романтик. Но это неправильно. Человек должен стремиться к большему. — Ну и что, ты разве счастлив? У тебя есть дом, всякие шмотки, вещи. Но при этом ты приходишь брать у меня совет о твоей ориентации. О твоей жизни, — он указывает в меня пальцем, и я будто бы физически ощущаю, как он проделывает во мне дыру — но не пальцем, а словами, — и кто из нас по-настоящему свободен? — А если ты заболеешь? Откуда ты возьмешь лекарства? — А если заболеешь ты, чем-то, от чего даже лекарств нет? — Ты передергиваешь! — выпаливаю я, а потом понимаю, что подобрал не то слово, — то есть… Блять, как… — В данный момент нет, — Рич выставляет обе ладони перед своим лицом. — Фу, ну какой же ты мерзкий! — я отворачиваюсь от него и топаю ногами, — почему я вообще это терплю?! — Потому что, несмотря на то, что у тебя есть квартира, тебе так же некуда пойти, как и мне. Нет конечной точки, где бы тебя кто-то ждал. — Неправда! Я завтра выступаю на годовщине у своих друзей, — зло говорю я, поворачиваясь к Ричу, — не вздумай нас сравнивать! — Я и не сравниваю, — он складывает руки в молитвенном жесте; он опять насмехается надо мной, — упаси Господь мою душу грешную смеяться над таким милым ребенком, как ты. — Я не ребенок! — взвизгиваю я, и Рич снисходительно улыбается. Меня начинает трясти от злости. — А ты… Ты… Вот тебе только и останется, что передергивать, — я намеренно кривляюсь, произнося это слово, — потому что ты навсегда останешься один! Неважно, гей ты там или би, или был бы натуралом, ты же бомж! — я указываю на него рукой, — просто, блин, бомжара, который сам выбрал такую жизнь, и никто, слышишь? Не захочет трахаться на улице с тобой. — Можно подумать, за тобой выстроилась целая очередь, мистер Девственник? — Рич складывает руки на груди, но я вижу по его лицу, что я его обидел. Я едко поджимаю губы. — По крайней мере, мне есть, где этим заниматься! — Но ты этим не занимаешься, раз такой злой, — Рич своими «щелканиями по носу» меня просто раздражал. Я топнул ногой, как ребенок, потому что не мог найти правильных, нужных и обидных слов в ответ! Как он меня бесит! — и эй, Эдди, — Рич щелкает пальцами в мою сторону, — мне кажется, тебя били не потому что ты гей, — я открываю рот, чтобы что-то сказать, но Рич меня опережает, — а потому что ты мудила конченный. — А ты… Ты… Ты… — я начал тыкать в него пальцем, стараясь найти слова, а Рич, этот придурок, стоял напротив, подбоченившись, и специально меня подначивал, — а ты воняешь!       Это была неправда, но это первое, что пришло мне на ум. — Браво, — Рич искусственно захлопал в ладоши, — напомни, сколько тебе лет?.. — Тебя это не касается! Больше не смей мне попадаться на глаза, видеть тебя больше не хочу! Раз ты такой свободный, — я, сам того не желая, стал размахивать руками, — живи в другом месте теперь, но в мой двор не лезь! — Как скажешь, — Рич сделал шаг назад, поднимая руки в сдающемся жесте, — но уверен, что я тебе еще понадоблюсь. — Мусор я и сам могу выкинуть! Придурок! — крикнул я, и, развернувшись, пошел от него, гордо вскинув руку со средним пальцем.       Я специально не стал оборачиваться, как герои в крутых фильмах, но вместо этого я почувствовал, как по губам у меня потекла кровь из носа. Опять.       Прямо на свитер.       Пиздец. Пиздец. Пиздец.       Я ненавижу свою жизнь.

***

      На следующий вечер я стоял в «Савое», ожидая прихода Стэна и Беверли, чтобы скрасить празднование их годовщины и забывал, как дышать. Там было так красиво, что я боялся хоть к чему-то прикоснуться. Пока Стэн отошел вниз, переговорить с администратором (он забронировал это заведение на целый день, один!!!), я фотографировал все, что только можно. Обстановку, мебель, столы, себя на фоне мраморных стен, огромного камина, сцены. Я боялся даже в эту розетку подключить свой синтезатор, потому что и розетка там была чуть ли не из хрусталя. Я с открытым ртом потрогал скатерти на столах, обшивку диванов в вип-зале. А ведь кто-то проводит здесь все свои вечера, просто тусуясь с друзьями, и не считая это чем-то выдающимся, будто бы в Макдональдс сходили! У меня от зависти даже скулы заболели. Мне придется кормить бомжей, чтобы получить лишнюю пару тысяч, а здесь один ужин стоил, как полугодовая зарплата моей матери! Почему так?! Почему?       В шутку я даже начал думать о том, что мне нужно, наконец, уже заявить о своей ориентации в открытую и найти богатого гея, который стал бы со мной встречаться. Но потом я поймал свое отражение в огромной золотой вазе, и даже в шутку перестал о таком думать. Кажется, мой вариант — это бомж с улицы.       А я ведь даже нарядился! Лучшая белоснежная рубашка, которую я дважды постирал, трижды погладил, и боялся сделать в ней лишнее движение, чтобы она не измялась. Классические синие джинсы, ботинки с выпускного, которые мама «на всякий случай» перед отъездом из Дерри положила мне в чемодан. Спасибо, мама, пригодились! Но я чувствовал себя здесь на равне с официантом. В принципе, я и был обслугой. — Привет, — Стэн равнодушно появился в зале, и я тут же убрал телефон в карман. Выложу хотя бы фотку в инстаграмме, поставлю отметку и геолокацию, типа я тут сам побывал. — Привет, — я скользнул взглядом по Стэну и разозлился еще больше. Вот как ему это удается?! Он, кажется, вообще не запаривался по поводу того, что наденет сегодня вечером. На нем была светло-голубая рубашка, даже без галстука, обычный вязаный кардиган светло-бежевого цвета и темно-синие джинсы с подворотами. Он выглядел так просто, будто бы не имел средств снять этот чертов ресторан на целый вечер, — рад, что ты пришел и решил помочь. — Ну, мы же… Друзья? — я попытался сказать это как можно спокойнее, и Стэн просто кивнул, усаживаясь за стол. Он даже не посмотрел на меню (а я вот заглянул до этого и присвистнул от цен — я таких нигде не видел!), а лишь задумчиво уставился в одну точку. — А Беверли скоро придет? — я попытался завязать разговор, — я с ней разговаривал тут на днях… — Да, я знаю. Она сказала, — Стэн обернулся на меня, как будто только сейчас заметил, — садись, кстати. Она иногда опаздывает. Собирается, — он улыбнулся. — Спасибо, — я сел напротив Стэна за стола, все равно удерживая в поле зрения краем глаза свой синтезатор. Я очень ответственно подошел к делу, и нашел в социальной сети плейлист Беверли, долго отбирал ее любимые песни, чтобы подогнать под синтезатор и играть на фоне их. Ну, если тебе столько платят, надо же сделать все по высшему разряду?.. — Я так волнуюсь, — Стэн сцепил руки в замок, — до сих пор не верится, что мы так долго вместе. — Да, волнительно, — кивнул я, чувствуя, как у меня начинают влажнеть руки. Стэн все смотрел на телефон, на часы. На дисплее была их совместная фотка с Беверли. — Три года официально вместе, — Стэн покачал головой, — до сих пор в шоке, что она выбрала меня. — Почему? — Не знаю, — Стэн пожал плечами, откидывая со лба кудрявую челку, — в «Касталии» полно крутых парней. Которые за ней ухаживали. Я очень долго ее добивался. Почти год. — Ого, ну, ты решительный парень, — я улыбнулся, стараясь поддержать его. Стэн выглядел очень напряженным, — Стэн? Что не так? Это же просто праздник. Ваш к тому же. — Да, я просто… — Стэн закатил глаза, как делал это всегда, когда чувствовал себя скованно — я уже успел заметить это за время репетиций, — я просто… Я решил сделать ей предложение, — выпалил он, смотря на меня. — Охренеть.       Мы оба замолчали. Стэн откашлялся в кулак, полез в карман кардигана за кольцом. Пиздец! Когда он открыл коробку, показывая мне кольцо, я чуть не ослеп от его блеска. Со стороны мы, наверное, были похожи на парочку геев, которые решили узаконить свои отношения. Я опять вспомнил свои мысли по поводу богатого парня. Не, ну тут даже я бы согласился. — Майк сказал, что еще рано, но я решил, что просто сделаю предложение. Ну, знаешь, как гарантия, что мы вместе… — Стэн неуверенно покрутил головой. Сейчас он вообще не выглядел каким-то крутым, пафосным или элитным — просто парень в невзрачном кардигане, с кольцом в руке, который стоит больше, чем все это заведение, — у нас в последнее время… Были некоторые проблемы в отношениях. Ну, ты знаешь, кризис трех лет, все такое, — я не знал, но кивнул, как будто знал, — и я подумал… Подумал, что так я сделаю серьезный шаг и у нас все нормализуется. — Проблемы? — я приподнял брови в удивлении, — мне казалось, у вас все круто. Ну, по крайней мере, когда мы с ней разговаривали, она просила передать, что любит тебя. — Любит, да, — Стэн как-то кивнул автоматически, а потом убрал кольцо, — я тоже ее люблю. Очень. Поэтому и хочу сделать все, чтобы сохранить отношения. — Понятно, — кивнул я так, будто бы был гурой отношений. На самом деле, не был. На самом деле, у меня вообще не было отношений, а мои родители развелись, когда мне было пять, и мама так и не вышла повторно замуж, так что у меня даже такого примера перед глазами никогда не было. Но я решил, что Стэну необязательно это знать. — А Бев… Знает, какой сюрприз ты решил ей подготовить? — спросил я, кивая на коробочку с кольцом. Время шло, Стэн все так щелкал кнопкой блокировки айфона, смотря на часы. Мне стало не по себе. Я был нетерпеливым, не любил ждать. Понятное дело, не я жду девушку на свидание, но за Стэна стало немного обидно. — Мне кажется, она догадалась, когда я позавчера спросил, какого размера она носит кольца, — Стэн закусил губу, — хотя Майк сказал мне просто купить несколько, разных размеров, но я побоялся, что достану самое большое и обижу ее этим. — Ну, думаю, она в любом случае бы обрадовалась и приняла это предложение. Вы ведь три года вместе, Стэн, ну, ты чего, — я старался, чтобы мой голос звучал как можно бодрее, но лицо Стэна выражало такую тоску, страх и ожидание чего-то неминуемого, что и мне стало не по себе. Господи, неловко было бы присутствовать в момент предложения, а уж если бы они стали ссориться… Я на секунду подумал о той сцене на крыльце универа, когда Билл и Бев о чем-то смеялись и курили вместе. Как он всегда помогал ей забраться на сцену, подавал руку, а она впрягалась за него перед Майком за тупые шутки… Нет. Ну, нет. Нет?..       Официант принес меню. Он даже не посмотрел на меня, как будто я был предметом мебели, и вовсю любезничал со Стэном, спрашивая, готов ли он сделать заказ, а если нет, то какой температуры воду он предпочитает. Я смотрел на это все и не верил своим глазам. Боялся выдать себя каким-то покашливанием или глупым вопросом. Стэн что-то тихо ответил, указывая на меню, не открывая его. Мне показалось, или он произнес «Принесите самое дорогое»? Так или иначе, официант удалился, а Стэн вздохнул.       Я тоже.       Время шло, Беверли не появлялась. Стэн начал нервничать. — Она опаздывает уже на двадцать минут, — он посмотрел на часы, — это, конечно, немного, но…       Я сидел, не зная, что мне делать. Принесли заказ — бутылку вина и три бокала. Официант налил мне прежде, чем я успел отказаться — у меня бы не хватило денег заплатить, но Стэн просто махнул рукой, типа, все нормально, прижимая ухом телефон к плечу. — Странно, она не берет трубку, — Стэн посмотрел на меня. У меня в голове крутилась мысль — а вот если Беверли не придет, получается, я зря тут сидел? И он мне не заплатит? Я сделал два огромных глотка вина, в горле стало горячо и почему-то кисло. — Она скоро придет, — Стэн натянуто улыбнулся, — видимо, пробки.       Но мы оба смотрели друг на друга и видели страх в глазах.       Так прошло полчаса. Сорок минут. Час.       Бутылка вина почти опустела — Стэн начал пить, а я не мог оставить его одного в этой беде, да и когда бы я еще попробовал вино из «Савоя»? Официант подходил, что-то еще спрашивал, а мы сидели вдвоем, напивались. Беверли даже не брала трубку, а Стэн просто смотрел в одну точку, а я не знал, когда мне можно уйти? Поэтому сидел, молчал, и пил. Стэн оборвал ей телефон. Звонил несколько десятков раз, потом перебрал телефоны больниц. — А если она попала в аварию? А если что-то случилось?!       Я успокаивал его как мог, хотя понятия не имел, почему Беверли не пришла на их годовщину отношений. Девушки такие странные. Я уставился в мутный бокал с разводами от вина. Меня потянуло блевать, и почему-то от мысли, что меня тошнит в «Савое» от дорогущего вина легче не стало. Наоборот, если меня стошнит прямо тут — я буду чувствовать себя еще отвратительнее, чем было до этого. — Я щас… Поеду к ней, — Стэн попытался встать из-за стола, но не удержал равновесия и упал обратно. Я кое-как вылез из-за своей половины стола, подсел к нему, попытался положить руку на плечо. — Куда ты… Ты пьяный. Нельзя. Она щас придет. Я сыграю, все будет нормально, — я икал после каждого слова, а во рту привкус вина смешался с привкусом подступающей блевоты. Сначала травка, теперь вино. А я ведь всего лишь третий месяц в новом городе! Я прижал тыльную сторону ладони ко рту, удерживая блевотные порывы. Зато, если у меня сейчас из носа пойдет кровь, она смешается по цвету с вином.       В какой-то момент зазвонил телефон Стэна. Я не увидел имя на экране, но это точно было не имя Беверли. Но что-то тоже на «Б». Но не Беверли, точно. Стэн с третьего раза разблокировал телефон, прижимая ко лбу бокал с вином. — Да? Нет, я в «Савое». Один, то есть… С Эдди, — язык у Стэна заплетался, я старался не слушать его разговор, но не мог встать и отойти, мне тоже было не очень после выпитого, — да, понятно. Нет, я не знаю. Вряд ли. Ладно, пока. Увидимся потом.       Голос в трубке был мужской, но это точно был не Майк. Стэн уронил телефон на стол, подпирая голову руками. Посидел так пару мгновений, пока я молча наблюдал за ним, потом снова выпил из бокала, оттянул воротник рубашки, расплескивая вино на нее. Вот сейчас он точно не выглядел как-то круто. Скорее, жалко. Я вопросительно посмотрел на него. — Это мой друг звонил. Наш общий с Бев. Ее машина припаркована у дома, она… Она просто не пришла. Кажется… Кажется, она меня бросила. — Бля, Стэн, — только и смог выдавить из себя я, когда самый богатый и крутой парень во всем универе уронил мне голову на плечо и заплакал.       Ну, пиздец, Эдди, к такому тебя жизнь точно не готовила.