Запах воска

Запах клубники. Я путаюсь носом в ее теплых волосах, нагретых в лучах летнего солнца. Мне хочется зарыться в них глубже, всем своим лицом. Я целую ее висок, и задерживаюсь так еще на пару секунд. — Не злись, Хаджиме, — нежный шепот почти в раз с теплой, слегка влажной ладонью, прижимающейся к моей щеке. Я в последний раз наполняю легкие запахом клубники, исходящим от ее волос, чтобы отстраниться и посмотреть в янтарные глаза. Честно говоря, я совсем не понял, что она только что сказала, но и переспрашивать не стану — повторит сама. — Он не сможет жить без своих свечей, — не понял снова. Теперь, причиной моего слабого восприятия становится родинка под губой. Я провожу по ней пальцем, и веду к родинке над бровью, пытаясь запомнить траекторию, хоть и знаю ее наизусть. Сперва с открытыми глазами, потом с закрытыми, чтобы наверняка. Открываю глаза, чтобы в очередной раз удостовериться — да, точно, знаю наизусть, не забыл. Ее губы трогает улыбка, а я с разочарованием замечаю, что запах воска, осевший в моих легких бесповоротно и навсегда, вновь вытеснил запах свежей клубники. Запрокидываю голову назад, зажмуривая глаза и немного зло выдыхая. — Не злись на него, Хаджиме, — теперь улыбка трогает и мои губы. Я так часто слышал эту фразу, что она может посоревноваться с «бесповоротно и навсегда» осевшим запахом воска в моем организме. Ее ладонь опускается с моей щеки на шею, оглаживая ее и посылая в низ живота ощущение бабочек. После чего, она кладет руку на кадык, слегка надавливая. Я сглатываю. — Я люблю тебя, — говорю со все еще прикрытыми глазами. Тишина, которая через некоторое время становится оглушающей. В это же мгновенье за окном остановились машины, перестали петь птицы, успокоился ветер. Ойкава-сан на первом этаже перестала греметь посудой и напевать себе под нос какую-то песню, звучащую из телевизора. Солнце перестало греть, а сердце вновь стало тяжелее в груди. Неизменным остался лишь запах воска. Ответа я не услышу — это ожидаемо. Стоит открыть глаза — исчезнет и твоя рука. Я это знаю наверняка, поэтому стараюсь задержаться еще хоть на пару секунд. Молча и практически не дыша — лишь бы не спугнуть. Сглатываю еще раз, чтобы прочувствовать кадыком твою теплую ладонь, убедиться, что ты все еще здесь. Да, действительно, здесь. Благодарно улыбаюсь, и понимаю — пора. *** — Доброе утро, сынок! — бодрый голос мамы заставляет недовольно зажмуриться, причиной чему — мигрень, начавшаяся еще со вчерашнего утра. Месяц назад я был вынужден вернуться в родительский дом по причине, произносить которую не то, чтобы вслух, а даже у себя в мыслях, я все еще отказываюсь. Мама тянет руку к моей щеке, но, вовремя опомнившись, меняет свою траекторию, взлохмачивая итак лохматые волосы. Ее взгляд не становится виноватым, а на лице не отражается ни капли жалости от понимания происходящего, за что я ей безмерно благодарен. Не понимаю, как ей удается делать вид, что она не замечает, в кого я превращаюсь. Даже смотреть на самого себя в зеркало в какой-то момент становится страшно — синяки под глазами приобретают фиолетовые оттенки; лицо, цвета дождливого неба, а на сухих губах засохшие капли крови. Установленный мамой режим, в котором есть четкие: завтрак, обед, ужин, не дает моим щекам впасть слишком сильно, но, все же, лицо выглядит осунувшимся. — Ешь, — строгий голос вновь бьет по вискам, и я, уже не выдержав, закрываю глаза и, как можно тише, мычу. Мама сует под нос пару таблеток, а в руку стакан с водой. — Тошнит? — уже шепотом спрашивает она, вновь запуская руку в мои волосы. Я согласно киваю, опрокидывая в себя таблетки и целый стакан воды, от которого, держу пари, затошнит еще сильнее. Мама подушечками пальцев массирует кожу головы, постепенно опускаясь к затылку, и я наклоняю голову вперед, давая ей больше пространства. — Полежи сегодня дома, милый, — шепчет она, сильно надавливая на шею, и разминая затекшие мышцы, давно превратившиеся в камень. — Земля не перестанет вертеться, Сейджо не снесут, а волейбольная команда не перестанет тренироваться, если ты один день проведешь в постели, — при таком ракурсе противный луч солнца так навязчиво бьет в глаз, что приходится его, глаз, закрыть. Слышу тихие шаги, словно кто-то крадется, но маминого голоса все еще не слышу. Не то, чтобы не слышу — совершенно не соображаю, о чем она говорит. — Все еще не прошла мигрень? — мужской шепот, и я закрываю второй глаз. Больные мозги почти отключены, а от оглушающей боли мой организм старается игнорировать любые другие процессы протекающие как внутри, так и снаружи. — Доброе утро, сынок, — чувствую папину ладонь, накрывающую мою. — Я подброшу тебя в Сейджо, — его голос, как и мамин, не выдает никаких эмоций, и звучит очень обыденно. Но это лишь голос. Буквы, складывающиеся в непонятные моему мозгу слова. Мой разум пуст, а тело не испытывает почти ничего, и в какой-то мере я рад этой мигрени, потому что это ощущение хоть немного напоминает мне о том, что было раньше, несколько месяцев назад, когда я так же страдал от мигреней, и это становилось причиной остаться дома, в теплой постели, укутанным в безусловную любовь. Сейджо встречает меня все теми же «глазами». Огромное количество учеников, уважительно кланяющихся при приветствии. Тренер, вновь и вновь спрашивающий, не готов ли я уже сменить его на его посту, и, наконец, заняться достойным делом «…а не эти бумажульки перебирать!». И, наконец, волейбольная команда, еще не начавшая тренироваться. «Добрый день, Сэнсей!» — доносится из каждого уголка зала, разрывая мою голову на части, когда я, со стопкой «бумажулек», прохожу к своему столу на втором этаже спорт-зала. Более-менее приветливо машу рукой всем ученикам, и они, кажется, удовлетворенные таким ответом, продолжают свои беседы ни о чем, пока не слышат громкий свисток тренера, объявляющий о начале тренировки. Я же утыкаюсь невидящим взглядом в документы, лежащие передо мной, пытаясь прочитать хоть слово. Главная задача этого месяца — соревнование с самим собой — НЕ опускать взгляд вниз, на играющих ребят. НЕ искать взглядом футболку с цифрой 1. НЕ пытаться поймать взгляд янтарных глаз. Но, по сценарию, самому себе проиграть гораздо легче, потому что компромиссов в голове появляется столько, что хватит на переговоры о перемирии враждующих стран. И вот, как и всегда, я вновь пялюсь на широкие плечи. Сегодня мне не везет — он почти всегда стоит ко мне спиной. Мигрень перестает существовать, как и весь мир, когда я вижу часть его лица. Напряженная скула, родинка под губой, выбившаяся из-за уха прядь волос. Я закрываю глаза, и мысленно провожу путь от этой родинки до родинки над бровью. Все еще помню, не забыл. В горле встает ком, а в носу запах воска, ставший таким любимым и желанным. Ты единственное, что у меня осталось от нее, Тоору.