Запах воска

Дождь уже давно прекратился, но шум в ушах стоит до сих пор, становясь почти уже привычным. Невидящим взглядом смотрю на остывший в кружке чай. Засохшие дорожки слез неприятно стягивают кожу, и я вновь и вновь провожу своей слегка шершавой ладонью по щекам, чтобы избавиться от этого неприятного ощущения. Плечи моего черного пиджака почти уже высохли, но рубашка под ним остается влажной, от холода которой по спине пробегают мурашки. Родители, тоже еще не переодевшиеся после недавнего мероприятия, сидят рядом в гробовой тишине. — Нам нужно поехать в их дом, милый, — мама нежно прикасается к моей руке и я вздрагиваю, выплывая из своих мыслей. — Что? — собственный голос пугает своей отрешенностью. Я прокашливаюсь, отводя глаза, чтобы родители не увидели застывших в них слез. Нет желания шевелиться, потому что каждое движение отдает болью в грудную клетку, вызывая новый поток слез. — Сейчас нам нужно поехать в их дом, дорогой. Ойкава-сан звонила уже дважды, — мама старается говорить тихо, но ее голос бьет по вискам и под дых. — Наберись мужества, сынок, — вмешивается уже отец, и мне хочется привычно пропускать все мимо ушей, но именно сегодня все голоса такие громкие, что мне не удается этого сделать. Единственная мысль, которая крутится в моей голове — лишь бы не оставаться одному. Ни на одну секунду. Представляю, как вернусь вечером в пустую квартиру, и по щекам вновь непроизвольно текут слезы. Не от тоски по ней, нет. Мы виделись всего несколько дней назад, и я все еще уверен, что это какая-то чертова шутка. Слезы текут от страха того, какие мысли будут меня посещать. «Один. Один. Один.» — это слово в голове весь сегодняшний день повторяется с завидной регулярностью, каждый раз вызывая новую паническую атаку. Я встаю со своего места, рукавом вытирая слезы и громко выдыхаю, пытаясь этим действием «выдохнуть» из желудка весь страх. Весь страх и всю боль. *** На пороге такого родного, уже, дома, нас встречает Ойкава-сан. Я не успеваю даже разглядеть ее лица, как она с порога кидается мне на шею. Стою в ступоре, пока не слышу ее дрожащий голос. — Хаджиме, мальчик мой, — на выдохе произносит она, и я буквально слышу, как в ее горле застревают фразы, вроде: «Как ты?», «Тебе легче?», «Ты в порядке?», но она замолкает не произнеся больше ни слова, и я, почувствовав тепло ее тела и влажное лицо где-то в районе моего уха, обнимаю ее в ответ. Слышу, как сзади вздыхает мать, вероятнее всего, тоже сдерживая слезы. Понимаю, что не имею права расплакаться сейчас, поэтому не закрываю глаза и не погружаюсь в воспоминания. Нет, ни за что на свете, только не сейчас. Женщина сжимает меня в своих руках чуть сильнее и через мгновенье отстраняется. — Простите мне мою слабость, — в ее голосе звучит сталь, и если бы я не знал ее слишком хорошо, мог бы подумать, что ей и вовсе безразлично происходящие. — Пожалуйста, проходите, — женщина пропускает нас внутрь, и первое, что я чувствую — запах воска. «Всего лишь свечи. Всего лишь свечи.» — повторяю себе, как мантру, проходя к столу, за которым уже сидит глава семейства, и еще несколько родственников. Цвета их дома становятся такими яркими, а предметы такими различимыми, что к горлу подступает тошнота. На этой кухонной полке она все время сидела, игнорируя просьбы матери слезть. Ей так было удобнее, потому что: «Мама, так я могу видеть вас всех, сидящих за столом, и не вертеть головой!». А на диване, стоящем в зале, обивка прожжена сигаретой: «Это Тоору курил, а не я! Неужели не веришь?». На стене висят рамки с фотографиями, на которых она стоит в клубной кофте с номером четыре. И все, что мне хочется в данный момент — забежать в ее комнату, обнаружить ее на кровати, с книжкой в руках, и услышать громкое: «Хаджиме!». Дальше выслушать тысячу вопросов о том, что я сегодня ел и сколько выпил воды, потому что: «Ты тренируешься, и это очень важно, чтобы у тебя не было обезвоживания, и ты не утомлялся слишком быстро!». После этого стандартный вопрос: «Был сегодня шум в ушах?», потому что это было звоночком о том, что через пару дней будет новый приступ мигрени. И только после этого, она встанет с кровати и потянется ко мне, чтобы сорвать первый, быстрый поцелуй. Я вновь пожалуюсь на надоевший запах воска, а она вновь скажет: «Не злись на него, Хаджиме. Он не сможет жить без своих свечей.». И мне всегда казалось это забавным, потому что я никогда, на самом деле, не злился на ее брата из-за этих свечей. Однако, она всегда старалась оправдать его, и ее голос всегда становился таким нежным, когда она произносила эти слова. Ее глаза начинали светиться еще ярче, поэтому я никогда не задавался вопросом — а почему, собственно, он не сможет без них жить? Но спросить у нее я так и не успел. Кто-то вежливо кашляет и я нахожу себя стоящим возле стола, когда все гости уже давно расселись по местам. Их сочувственные взгляды направлены на меня, и я, коротко извинившись, сажусь рядом со своей мамой. Умоляю себя вытерпеть хотя бы двадцать минут, прежде чем отпроситься в туалет, который, по «счастливой» случайности, находится на втором этаже — прямо рядом со входом в ее комнату. Аппетита нет никакого, поэтому я, налив себе стакан воды, окидываю почти невидящим взглядом всех сидящих за столом, и только сейчас понимаю, что нет ее брата-близнеца. — Сидит в своей комнате, снова жжет свои свечи, черт бы их побрал, — шепчет мне на ухо Ойкава-сан, словно прочитав мои мысли. В голове снова всплывает фраза: «Не злись на него, Хаджиме.». Я прикрываю глаза и стараюсь не дышать, чтобы не чувствовать запах. Тут же осознаю свою глупость — невозможно не чувствовать то, что внутри тебя. Тошнота становится все более ощутимой, и я уже сомневаюсь, что смогу выдержать обещанные себе двадцать минут. Делаю глоток воды — не помогает. — Я…Мне нужно., — голос предательски срывается, и я ненавижу то, что должен участвовать в этом чертовом испытании, под названием «нужно посидеть с родственниками погибшей». На ватных ногах выхожу из-за стола, с ужасом осознавая, что сейчас мне впервые за этот день придется столкнуться с одиночеством, преодолевая расстояние между кухней и туалетом. Как только дверь за моей спиной закрывается, я включаю воду, и позволяю эмоциям взять верх. Слезы льются из глаз с удвоенной силой, и я еле успеваю добежать от раковины до туалета, прежде чем меня тошнит. Естественно, из-за отсутствия какой-либо пищи в моем желудке, рвотные позывы прекращаются практически сразу. Встаю с колен и снова иду к раковине. В отражении зеркала на меня смотрит молодой человек, глаза которого уже настолько красные и опухшие, что невольно возникает вопрос — как он еще в состоянии видеть хоть что-то? Выдыхаю и пару раз шлепаю себя по щекам. Так или иначе мне придется вернуться туда, придется выслушать все до конца, а потом вернуться в свою холодную, пустую квартиру. Передергиваю все еще мокрыми плечами от этой мысли. Поправляю непослушные волосы, и выхожу и из ванной. Тут же в ступоре замирая. Вот она — дверь в ее комнату. Дверь, в которую я радостно залетал чуть ли не каждый день до того, как мы съехались. Дверь, к которой я прижимал ее, страстно целуя, не в силах напиться этим запахом клубники, исходящим от ее волос. Дверь, в которую однажды, в ссоре, была запущена моя — выделенный Ойкавой-сан — кружка. Я зажмуриваюсь и в который раз за день проклинаю чертовы свечи. Проходит еще пара секунд, пока собираюсь с мыслями, отгоняя новый приступ истерики, после чего поворачиваюсь к лестнице, уже готовый спуститься, но: — Ивайзуми? — я вздрагиваю, словно от взрыва. Пальцы моментально холодеют, сердце громко бьет где-то в горле, рядом с необъятным комом невыплаканных слез. На какое-то мгновение я теряю связь с реальностью, и ощущением пространства вокруг. Меня словно порывом ветра припечатывает к стене, рядом с ее дверью. На секунду мне кажется, что я сошел с ума, потому что слышу голосовую галлюцинацию в виде ее голоса, произносящего мое имя. — Ты в порядке? — понимаю, что голос чуть грубее, чем должен быть, и с легкостью определяю его обладателя. Пожалуйста, только не замолкай. Скажи еще хоть слово, умоляю. А я постою к тебе спиной. Для верности закрываю глаза, а дыра в груди, кажется, даже перестает кровоточить. Ну же, говори! Но, кажется, обладатель голоса не собирается считаться с моими планами, и легким движением разворачивает меня к себе. — Хаджиме, — шепчет он, а из-под прикрытых век по моим щекам вновь струятся слезы. — Хаджиме! — его голос срывается тоже, и я понимаю — плачет. Я все еще упрямо держу глаза закрытыми, не желая прощаться со своей же выдумкой. Он тихо всхлипывает, и я чувствую, как он с силой сжимает мое плечо. Мне даже немного больно, но я готов терпеть все, что угодно, лишь бы он не замолкал. Шатен продолжает молчать и я уже не знаю, сколько так стою, но по ощущениям — вечность. — Сынок? — резко распахиваю глаза, но никого кроме отца не обнаруживаю. — Тебе нехорошо? — он поднимает мое лицо за подбородок. Я отрицательно трясу головой. Он заводит меня в ванную, а я безвольной куклой плетусь за ним, зациклено прокручивая в своей голове голос, зовущий меня по имени несколько минут — а может и часов — назад. На моих губах даже расцветает подобие улыбки, и я замечаю это, когда вижу озадаченное лицо отца. — Останешься сегодня у нас, Хаджиме, — говорит он, и я удивляюсь, почему эта мысль не пришла мне в голову раньше. Почти насильно папа умывает мое лицо холодной водой, как в детстве, и мне становится немного противно от самого себя. Отец вырастил меня гордым и самостоятельным человеком, которому должно быть под силу все. Но сейчас перед ним стоит маленький мальчик, неспособный даже самостоятельно умыться. — Мы с мамой рядом, — он заботливо вытирает мое лицо полотенцем, а я вновь, который раз за день, борюсь желанием разрыдаться, и закричать, то ли от злости, то ли от черт знает чего. — Езжайте с мамой домой сейчас. Все будет в порядке, я останусь здесь, — он улыбается и треплет меня по щеке. — Спасибо, пап. Спускаясь вниз по лестнице, я в последний раз кидаю взгляд на дверь в комнату, из которой исходит запах свечей.