не даю имен, чтобы не привязываться

      Алиш был настолько пьян, что просто ну его нахуй. Серьезно?       Да, серьезно.       Милые, прекрасные грибочки — божьи посланники, не иначе — торкнули так, что хотелось разлечься посреди беснующейся площадки клуба, и чтобы все эти люди топтались по его телу своими грязными ногами.       А он бы просто лежал и думал о том, насколько этот мир охуенен, и насколько же охуенен он сам.       Почти так же, как мир, только пизже.       Рядом, тесно прижавшись, сидела его девочка. Теплая, немного пьяная и такая красивая, что сложно было не залипнуть. Она уныло втыкала в Инстаграм, абсолютно не заинтересованная в разворачивающемся прямо тут и сейчас веселье, и тяжко вздыхала, изредка бросая на него просящие взгляды.       Ну да похуй.       Они вообще-то праздновали выпуск нового альбома какого-то чела — он не помнил его имени — но как только народ узнал, что сам Моргенштерн почтил их своим визитом, уютная тусовка быстро переросла в нажираловку человек на двести.       Кто-то притащил грибы и мефедрон, а если постараться, можно было найти у чуваков внизу экстази и старых добрых нулей.       Наркота - зло.       Он повторял себе это каждый блядский раз, пока пару месяцев назад не словил передоз — дебютный — и чуть не откинулся. С того раза почти ничего не запомнилось: лица, мелькающие вперемешку со звездами и темными пятнами, стучащая в висках кровь и дикая жажда. И лишь одна мысль: «Ну, доигрался, блять».       С тех пор — ни-ни.       Разве что только грибочки, но это святое.       Впрочем, и те уже отпускали.       Он переводит взгляд на Дилю, на ее точеное колено, затянутое в плотный капрон, бедро, которым она так тесно к нему прижималась, и расстегнутую рубашку, оголяющую тонкие ключицы и впадинку между ними. Вентиляция в этом притоне была ни к черту.       — Я отойду на пару минут, — шепчет Алишер ей на ушко, низко наклоняясь и нежно-нежно, будто крыльев бабочки, касаясь волос.       Диля кидает на него опасливый взгляд и хмурит брови. Наверняка подумала, что он за новой дозой.       — Может, поедем отсюда, — предлагает она, ее палец заигрывающе ведет от предплечья к кисти, а ладонь мягко сжимает его собственную. Крайне заманчивое предложение. — У меня есть для тебя кое-что поинтереснее. Я немного устала от этого... всего.       От чего блять? От отдыха?       Дурь покинула организм, махнув на прощание платочком и крикнув «До встречи!», так что теперь в крови царствовать остался лишь алкоголь — какой именно, вспомнить сложно, но было много конины. Очень много.       А от конинки он становился раздражительным уебком.       Эта телка что, пытается нами манипулировать?       Алишер хочет запиздиться с этой мыслью, потому, что Диля — не телка. Она его ласковая милая девочка, так сильно любит его и самая-самая лучшая.       Вау, ну ты и хуйло.       — Скоро поедем, — отвечает он ей и встает; Азиз мгновенно оказывается рядом, подхватывая под локоть. — Ща вернусь, — оповещает он всех собравшихся вокруг, — никуда не расходимся.       Крепкая хватка Азиза ведет его прочь от их компании, оставляя позади расстроенный взгляд Дили и заинтересованные — остальных. Да и черт с ними со всеми.       Алишеру не хватает чего-то. Чего-то настолько непонятного, неуловимого, но настолько нужного, чтобы перезагрузить мозг.       Снести все, что в голове есть сейчас, запереть ее, пустую, на самый огромный замок из существующих, и чтобы ни одна мысль, ни одна идея туда не проскочили.       Но это невозможно.       Он пытался.       — Куда идем, Алишер Тагирыч? — спрашивает Азиз.       — Наружу.       Идея вообще-то отличная. Подышать, поблевать, и похуй, что на улице минус, а потом наебениться по-новой.       Вдруг прокатит.       Они спускаются по лестнице, в самое жерло ада, и до двери запасного выхода рукой подать, когда тот самый парень, выход чьего альбома они празднуют, его замечает. Начинает махать руками, просит у диджея микрофон и что-то говорит-говорит-говорит — Алишер не понимает и ему абсолютнейше похуй, но без поддержки Азиза он просто упадет на пол.       И эта толпа будет по нему топтаться, танцевать на нем, пройдется грузным ботинком по пальцам и размозжит череп, как качан гнилой капусты.       Без грибов эта идея кажется вовсе не такой прикольной.       Чел заканчивает говорить и спускается к нему; игнорирует возвышающуюся рядом груду мышц и буксиром тащит его к барной стойке.       Из колонок начинает басами бить его «Эль Проблемо», и он расплывается в блаженной улыбке.       Дааа, напердел Тимасу в бит.       Виновник торжества совершенно точно под кислотой или под спидами, но зрачки — пиздец, как блюдца. Надо брать Дилю и ехать отсюда, потому, что пати точно закончится в карете «скорой». Или катафалке.       Он снова что-то говорит ему, пытаясь перекричать музыку, но Алиш знает, что нет, нихуя, его музыку не перекричать. Он подзывает бармена, и тот приносит величайшего врага Алишера.       Шоты.       Блядские шоты влияют на него, как торнадо на пылинку. Ни один из видов дури или алкашки, что он пробовал, не творили с ним такой хуйни, как текила, разлитая в высокие узкие стопки и приправленная всякой дрянью.       Азиз стоит в паре шагов позади и совершенно не собирается ему помочь, а чел напротив уже звякает свей стопкой о его и опрокидывает в себя два подряд.       Ладно. Все равно блевать шли.       Когда через полчаса его на морозе развозит еще больше, голова почти пустая. Почти. Прочь из желудка ничего не просится, и он почти чувствует, как всполохи безумия начинают появляться на подкорках сознания.       «Приведи Дилю, и сваливаем отсюда», — велит он Азизу, пытающемуся запихнуть его в кадилак. Тот смеряет его взглядом, будто решая, можно ли его сейчас оставить одного, и кивает, уходя прочь.       В одиночестве в машине быстро становиться скучно. И душно. Алишер вываливается, едва не падая с высокой ступеньки, и смеется, когда взгляд немного проясняется, и он видит.       С противоположной стороны дороги припаркован зеленый мерс.       Сука.       Воспаленный мозг решает, что пойти постучать ему по колесам — самая охуенная идея в его жизни, и чего не сделаешь ради тишины в голове.       Алишер усмехается и как может быстро подбегает к машине, но шатаясь из стороны в сторону, это получается не очень хорошо, так что когда он заносит ногу, чтобы пнуть колесо и насладиться звуками орущей сирены, мерс коротко мигает фарами, сбрасывая блокировку.       Опа.       Слава удивленно на него смотрит и хмурится. Он в теплой шапке и куртке, буквально тонет во всех этих вещах, и сам Алишер на его фоне чувствует себя, будто пришел сюда из другой реальности. Реальности теплой и веселой.       — Приве-ет, Славка, — тянет он и усмехается. — Или теперь лучше...       — Слава, — перебивает тот, — лучше Слава.       — Как скажешь.       Они молчат несколько минут, и Алишер успевает закурить. Азиза все нет, неужели так сложно забрать девушку и вывести ее на улицу — ну три минуты же. Черт.       — А ты чего тут? — спрашивает он у Славы, который так и не шелохнулся с места.       Марлов кивает на неоновую вывеску позади себя.       — Встреча.       — В два ночи?       — Ага, — закатывает он глаза, — в два ночи можно не только торчать и нажираться, знаешь ли.       — Звучит тухло.       Слава лишь пожимает плечами и ничего не отвечает.       Он такой маленький, едва макушкой достает Алишеру до подбородка, худенький и хрупкий, даже в огромной одежде. Кажется, порыв ветра — и его унесет, как самого Моргенштерна унесло с проклятых шотов. Маленький пиздлявый гений.       Говорить не о чем, они все уже обсудили, да и виделись-то всего неделю назад, а будто прошел год. Год молчания и игнорирования, год пустых сторис в Инстаграме, год сольного творчества.       — Где Азиз? — спрашивает Слава. — Почему ты один?       — Тебя ждал, — лжет Алишер и расплывается в улыбке.       Не, не ложь — постирония.       — Зачем?       — Соскучился.       Часть разума, которая обычно отвечает за всю ту ебанину, что он творит, заинтересованно приподнимает голову, но молчит. Ждет.       Слава смеется, и прячет замерзший нос в ладошку, отирая его. Он всегда так делает, когда нервничает. Похож на торчка.       Возможно, ждет именно этого?       — Ладно, я тогда... поеду? — неловко и как-то полувопросительно говорит он, словно спрашивает разрешения.       Нет.       — Не хочешь тусануть? — выпаливает Алиш, махнув рукой в сторону клуба, из которого вышел. — Там все наши: Диля, Артем, Санек.       Слава отрицательно качает головой, и улыбка сползает с его лица.       — Нет, я... все же поеду. Хочу еще кое-что сделать сегодня.       — Мм, работаешь?       Славик снова безмолвно пожимает плечами — что ему еще делать?       Алишер не хочет его отпускать. Мысль — установка — о том, что Марлов должен сейчас быть рядом, лавиной затапливает сознание, и он не может этому противиться. Совсем не может. И не пытается.       Здравомыслие сплевывает раскрошенные зубы.       — Да-а, — отмахивается Слава, — пара дорожек. Сегодня что-то поперло.       Он говорит об этом так просто и легко, незначительно, но Алишера не обмануть. Его «поперло» — предвестник чего-то настолько охуенного и гениального, что в пору храмы строить. Он завидует. Хочет оказаться около, совсем рядом, этого «поперло». Обжечься им.       Сгореть.       Хапануть немного его гения. Света.       Смешать со своим.       — Меняю дорожку на дорожку, — шутит он, заранее зная, что Слава откажется. Марлов прячет улыбку и обходит машину, становится у водительской двери.       Между ними всего метр, и он, наверное, может почувствовать всю ту алкогольную вакханалию, что влил в себя Алишер сегодня, но парень делает глубокий вздох.       Будто чистого и свежего воздуха.       Меньше полуметра.       — Езжай домой, Алишер, — тихо говорит он.       Нет.       — Не хочу.       Слава внезапно кажется таким близким, совсем-совсем, будто часть его самого, которая отчего-то обрела собственное тело, но все так же плотно связана с его разумом.       Опизденевший. Больше, чем сам создатель.       Он делает шаг ближе, вторгаясь в личное пространство и припирая парня спиной к машине. Слава смело поднимает голову, глядя прямо в глаза, и совершенно не понимает, что Алишеру от него нужно.       — А ты всегда делаешь только то, что хочешь, — язвительно говорит он. — Я отлично это помню.       — Ве-ерно, — мурлычит Алишер наклоняясь к нему ближе. — А знаешь, чего я хочу сейчас?       Марлов сглатывает и пытается чуть отстраниться, но некуда — позади лишь зеленый бок машины, а по бокам — руки Моргенштерна. Безысходность, чтоб ее.       — Нет.       — И я не знаю, — смеясь признается Алишер, — башка пустая — пиздец. И это так охуенно.       Он наклоняется совсем низко над его лицом, чувствует прерывистое дыхание. Касается холодными пальцами обжигающе горячих скул. Холодно. А Слава теплый.       Надо согреться.       — Ты в дрова, — Марлов упирается ладонью в его грудь, останавливая. — Алиш...       Он не успевает договорить.       Алишер слизывает с его губ оставшиеся рычащие «ер» своими. Слава удивленно хлопает глазами, не понимая, что только что случилось, но долго думать ему не дают. Стягивают шарф, разрывают ворот куртки, ныряя холодными ладонями на шею, и крепко ее стискивают, заставляя запрокинуть голову, царапают накрашенными ногтями.       И целуют.       Так неправильно и абсолютно ненужно, слюняво и проникая языком в самую глотку, вылизывая там все, как привык вылизывать стол после порошка, тело очередной сучечки от алкоголя, как вылизывает свою репутацию. Будто хочет добраться до самого мозга.       Уебок.       Ненормальность — его кредо, его дорога мефедрона, его солнечный свет, его подлунное, его война. Хейтеры бьются в оргазме.       — Ты совсем ебнулся? — шепчет Слава, отстраняясь.       Между его губами натягиваются ниточки слюны, и Алишеру сносит башню. Окончательно.       Да... Да. Почти. Еще немного.       Его трясет.       Он хватает Славу за руку и тянет к кадилаку. Тот не сопротивляется, лишь успевает поставить сигналку на мерс.       Ключ — в зажигание, газ — в пол, ладонь — на член.       — Домой, блять, — выдыхает он в его губы, не отрываясь от дороги.       Целовать Славу мгновенно становится его пьяной зависимостью, трахать его рот языком — глубоко, влажно, грязно, оставляя подсыхающие дорожки на щеках, скулах, шее — куда только может дотянуться. Марлов голодно кусает его в ответ, вгрызаясь в нижнюю холодную губу острыми зубами, душит комок в горле.       Стоит крепко. До звона в яйцах и в ушах.       Этот звон обещает ему космос.       Слава дергается, пытается переползти с пассажирского сидения ему на колени, и с его ростом и весом это вполне могло бы получиться, но ладонь опускается на колом стоящий в штанах член, и рука на руле дергается.       Кажется, они впечатываются в столб или в дерево, но похуй обоим.       — Сука, — ругается Алишер, — блядская машина.       Как они добираются до трепдома, он не помнит. Только как Слава трясущимися руками пытался попасть пальцами по цифрам замка, а сам Алишер, притираясь членом к заднице сквозь слои одежды, оставлял мгновенно наливающиеся синим-багряным-желтым отметки на его шее. Помнит, как впечатывает мальчишку в только закрывшуюся дверь, вновь целуя, и глубоко вдыхает такой знакомый и родной запах.       Ему так нравится чувствовать чужой горячий язык в своем рту, нравится на секунду отдавать власть, чтобы потом перехватить ее вновь, нравится вакуум и невесомость в голове. Это не наркота и не алкашка — что-то другое, что-то большее.       И ему нужно больше.       Больше.       Слава хрипит от недостатка воздуха, но не отстраняется, не закрывает глаза, сверкает ими, как звездами, поглощая и топя в безумии. Скребет ногтями по его рубашке, пытаясь расстегнуть, но лишь разрывает ее. Откуда только сила?       Точно. Алишеру стоило вспомнить об этом сразу. Марлов такой же псих, как и он сам. Тихий и скрытый, но гада на тварь не меняет — ебанет так, что закачаешься.       В прихожей темно и пусто, что-то белое и живое беснуется под ногами, отираясь и настойчиво привлекая внимание, но Алишер лишь отталкивает его подальше, слыша тихий скулеж и цокот когтей по паркету.       Слава срывает наконец эту чертову рубашку с его плеч, судорожно вздыхает, оглядывает, как сокровище, и ведет языком от ключиц к соску, оставляя холодящий воздухом след. Мурашки бегут по коже. Глаза закатываются. Алишер никогда не хотел сильнее, чем сейчас.       Марлов отстраняется на секунду, и он не замечает, как тянется следом за этими губами, недовольно постанывая.       — Что... — он тяжело сглатывает вязкую слюну, — что мне делать?       Алишер несколько секунд не понимает сути вопроса. Что делать? Продолжать, конечно, дышать, жить. Нахуй философию. А потом доходит, что Слава в самом деле не знает, что делать. Он сам, вообще-то тоже. На мужиков раньше никогда не тянуло.       — Кровать, — шепчет он ему в губы, снова целуя, — нужна кровать. Там разберемся.       Они, спотыкаясь и останавливаясь на каждой ступеньке, стягивая одежду друг с друга и разбрасывая вокруг себя, добираются до какой-то — похуй до какой — комнаты на втором этаже. Падают на одеяла уже голые. Как же охуенно. Чувствовать под пальцами теплое живое тело, дышать одним воздухом, деля каждую порцию кислорода на двоих, смешивая слюну, оглаживать пальцами выступающие ребра или стальные кубики мышц, судорожно подергивающиеся от каждого прикосновения, тянуть за волосы, колоться о щетину, вгрызаться в губы и татуировки — сказать где чьи ощущения — невозможно.       Быть рядом со Славой — как быть рядом с самим собой.       Боже. Да. Блять да. Вот только...       Потом Алишер понимает, что слизывает слезы с его щек, пока Славины пальцы где-то глубоко в его собственной заднице, а он сам — насаживается на них так упоенно и сильно, что чувствует костяшки — каждую их них — торопливо касающиеся поджатых яиц.       Чего блять?       Но Слава толкает его на спину, заставляя приподняться на локтях и наваливается сверху.       Этот мальчик-зайчик?       Он шепчет его имя куда-то в тощие ключицы, когда Слава достает самыми кончиками пальцев, одними лишь подушечками, до комка нервов глубоко внутри, взрывая вокруг них пространство.       Нужно больше.       Алишер попеременно срывается то на звонкие вскрики, то на тихие маты. На его имя. На молитвы и проклятия. Ему сложно поверить, что происходит то, что происходит, и ему впервые, наверно, не похуй. Хочется стонать и подставляться, как портовая шлюха-нимфоманка, стонать от каждого прикосновения, и он не отказывает себе в этом. Чувствует общую нужду, общую поехавшую далеко и надолго кукуху.       До крови прикусывает Славину губу, когда чувствует следующий палец. Стонет и задыхается. Но этого мало.       Он хочет спросить, есть ли у него резинки, но он сам чистый, а Слава — долбанный девственник, поэтому вопрос так и остается неозвученным.       — Давай, блять, Слава, — хрипит он, отталкивая его руку, — хочу тебя внутри. Сейчас.       Но пальцев все же было недостаточно, потому, когда Марлов толкается одной лишь головкой, смазанной слюной и каким-то кремом для рук, который он нашел в тумбочке, ему больно. Больно, но так хорошо, так правильно, так электрически охуенно, что он сам толкается назад, насаживаясь до упора. Слава вскрикивает от неожиданности и того, как сильно он его сжимает, но Алишер ничего не может с собой поделать.       Как ключик и замочек, боже, блять.       Он упирается лбом в свои стискивающие спинку кровати пальцы и чувствует, как Слава точно так же упирается лбом в его загривок. Словно в молитве. Они замирают на несколько мгновений.       — Пиздец, — шепчет Марлов. — Какой же пиздец, Алишер...       А потом он толкается. Совсем осторожно, пробуя новые горизонты, смакуя каждый миллиметр, и Алишер получает то, чего хотел. Ту самую пустоту, невесомость. Тот самый космос. Свободу. Свет. Гения. Самого себя.       Чувствует до боли сжимающиеся на боках пальцы, тихие стоны позади себя и сжимающиеся на лопатке зубы. Наверное, там будет знатный синяк. Отпечаток. Клеймо. Алишер обещает себе заставить укусить нежную плоть так сильно, чтобы остался шрам зубов.       В голове — колокола. Не хватает церковного хора, он бы послушал. Но слышит лишь звонкие шлепки яиц о задницу, стоны и всхлипы, и смеется.       — Хочу бит, — хрипит он, чуть повернув голову, и Слава мгновенно присасывается к его губам, входя сзади глубоко-глубоко, упираясь головкой в простату, и замирает. — Как ты меня трахаешь. Трахотрек. Сделаешь?       — Все, что захочешь, — шепчет Марлов и снова начинает двигаться, жестко вбиваясь.       Алишер представляет, как они трахнутся прямо на сцене. Да. Под крики всей этой ревущей толпы, под их жгучую ярость и ненависть, он бы стонал так громко, что услышали бы и на том свете. Прибила бы ли эта толпа его к кресту? Распяла бы?       Вряд ли.       Они все трусы.       И он знает, подсознательно чувствует, слышит голоса ангелов, нашептывающих ему, что дело не в том, что он делает, а в том — с кем. Со Славой, Славочкой, Славиком, Марловым, Мэрлоу, Артемом, или как там его... Имя не важно, тело не важно — он же долбанный девственник, что он может? Алишер чувствует под своими ладонями его подрагивающие от напряжения бедра. Дело в его разуме. Сладком и аппетитном. Сытном — слюнки текут.       Ведь Слава точно такой же как и он, и мысли у них сейчас одни на двоих. Алишер хочет бит? Слава его сделает. Возможно, делает прямо сейчас в своей гениальной голове, пальцами, вместо клавиш, зажимая нервные окончания. Он толкает его, отстраняясь, и член выходит из ануса с пошлым шлепком.       Прекрасная нота.       Перекидывает через тощие бедра Славочки ногу, седлает, но не так, как оседлал весь сраный российский шоубиз. Нет. Покорно, принимающе, наслаждаясь. Смиренно и кротко. Преданно.       Скользит ладонями на шею. Ладони у него все еще холодные и подрагивающие, шея у Славы — тоненькая, девчачья; мокрая от пота и, наверное, слез. Он у него тот еще нюня.       Член срочно нужен обратно внутрь. И он, ловит его ладонью, надрачивает несколько раз, наслаждаясь славиными хриплыми надрывными стонами, и направляет в себя, насаживаясь сразу резко и до упора. Не так охуенно, как до этого в коленно-локтевой, но теперь он главный.       Или нет?       Задница отзывается вспышкой боли, тут же сходящей на нет, и он чувствует, как точно так же на нет сходит вся его гниль, заполняющая душу до этого. Гниль, грязь, месиво, нечистоты, пыль...       Их легендарная пыль.       Все — прочь.       Очищение и всепрощение.       А какому богу молитесь вы? Я, например, трахающему меня Славе. Присоединитесь к моей религии?       Он начинает двигаться, сам. Медленно, растягивая путь вверх и вниз, чтобы прочувствовать узко сжимающимися стеночками каждую венку, каждый сантиметр, каждую клеточку кожи. Это его вальс. И музыка тут звучит для него одного. Слава обхватывает его лицо руками, притягивая к себе, и целует. Пытается. Целоваться-то не умеет.       Мягко обхватывает губами губы, мажет языком. Прекрасно. Так сахарно и приветливо. Как дом, где тебя встречают после трудного дня, как толща воды, принимающая в свои объятия, как тишина, орущая громче их битов на вписках, как самая охуенная дурь.       Нахуй дурь.       Он нашел кое-что посильнее.       Алишер не скупится на стоны, не орет, нет, но не может держаться в себе, Слава позволяет ему звучать. Он отстраняется глотнуть воздуха и вновь приникает к красным, порванным в уголках губам, ускоряя темп.       И Слава смотрит на него, совсем ебнутого и вкрай слетевшего, утонувшего в наслаждении, как и он сам, и не боится. Впервые не боится остаться один, даже если и останется, потому, что отхватил себе самый лакомый кусок чужого — своего — разума, реальности, действительности и вымышленного мира. Вселенной. И это так прекрасно. Он утыкается носом в красочную татуировку напротив своего лица, пряча в ней слезы облегчения и просветления, и сильнее впивается пальцами в бедра Алишера, натягивая его зад на свой член. Как чехольчик.       Им обоим нужно еще немного, всего пара движений.       И бездна раскрывает объятия.       Он чувствует глубоко стреляющую внутри него струю горячей спермы, и сам заливает их животы, доставая белесыми каплями Славе до губ. Слизывает.       Прекрасно.       Мягко соскальзывает с члена, и семя стекает по его бедрам на сбитые простыни, Слава проводит по эти потекам пальцами, размазывая и растягивая натянутыми мостиками, а после заталкивает обратно. Алишер думает, что он мог бы кончить еще раз только от этого, но чувствуя обессиленный поцелуй в плечо, попросту отрубается.