не даю имен, чтобы не привязываться

      Просыпается он тяжело. Разлепляя сначала один глаз, за ним второй. Будто выныривая из бассейна с нефтью. Чувствует, как сон стекает, оставляя голову пустой, свободной, гулкой. В ней есть место боли, но боли физической, а на нее плевать.       Рядом лежит Слава.       Прикрытый лишь кончиком одеяла, голый. Тощие — страшно становится — коленки, покрытые редкими светлыми волосками выглядывают из-под укрытия. Сопит. Светится. Как Иисус. Волосы растрепались по подушке, пальцы расслабленно сжимают простынь. Он лежит на животе, но голова отвернута — лица не видно. И это к лучшему. Определенно.       Алишер понемногу начинает вспоминать события вчерашнего вечера.       Тусовка, грибы, чел с шотами. Сколько их было? Шесть? Нет, двенадцать. Хуево.       Зеленый мерс.       Слава.       Дом.       Снова Слава.       Порванные шмотки, порванные губы, порванный зад.       Да, сидеть больно.       Пиздец. Какой же пиздец.       Он оглядывается, обнаруживая вокруг себя свою старую комнату. Будто он и не уходил отсюда: огромные окна, те же стены, плакаты, кровать передвинута к другой стене, но Славе всегда нравились перестановки, поэтому ничего удивительного. А еще тут холодно. Не до зубовного стокота, но неприятные мурашки ползут по плечам и рукам, груди.       Отсюда нужно сваливать.       Смыть и забыть блять.       Алишер тихо покидает комнату, идет давно протоптанными тропинками вниз, собирая свои вещи. Рубашка, конечно, напрочь испорчена, надевать ее сейчас попросту мерзко, но мысль о том, чтобы спрятаться от вездесущего холода в пайте Славы, отметается мгновенно. Пугает. Настораживает.       Вчерашним чем-то живым оказывается собака. Собака. Собака блять. Славина белая собака, как там ее зовут. Животное ластится, хоть и видит его впервые. Голодное что ли? Скачет на задних лапах, трется носом о ладони, а получив порцию ласки, уносится по лестнице наверх.       Нужно. Сваливать.       Похуй на рубашку, натягивает бомбер прямо на голую зацелованную, запятнанную, заклеймленую губами и зубами, страстью, безумием, грудь. Поверх — куртку, скрывая такую же истерзанную шею. Идти больно, вообще-то. Каждый шаг откликается болью и воспоминаниями — не дает забыть, будто бы он мог. Штормит от недосыпа и отходняка, но Алишер не позволяет себе и стакана воды, потому что каждая секунда на счету. Со Славой встречаться не хотелось. И копаться он в этом не собирался. Не-а. Нихуя.       Машина встречает его подбитой фарой — судя по царапинам и вмятине это точно был столб, не дерево — и припаркованной настолько криво, что передние колеса стоят в клумбе.       Похуй, там все равно ничего не растет, а если бы и росло... Так, похуй же.       На подставке, спасибо боже, телефон — не проебал. Там криво отправленное «вс ок» Азизу и тринадцать пропущенных: Артем, Азиз, Аня, Диля.       Блять, Диля.       Он выруливает с парковки, и даже если шум двигателя разбудил Славу, он об этом все равно не узнает.             ***       С тех пор с ним начинает происходить что-то странное. Название этому он дать не может, но...       Когда в то утро он приезжает на квартиру, Диля встречает его мягким поцелуем и при полном параде: накрашенная, разодетая, как куколка, — такая красивая, что глубоко похороненное чувство вины, словно зомби, трепыхается в своем гробу. Она нежно ему улыбается, обеспокоенно заглядывая в глаза, и приобнимает, не хочет отстраняться.       — Я так волновалась, — тихо говорит она. — Ты в порядке?       «Да, конечно», — хочет ответить он, но слова застревают в глотке, потому что ее теплая ладонь скользит с плеча на спину, поглаживает по лопатке.       Прямо там, откуда ночью зубами пытались выдрать кусок плоти.       Его прошивает, но боль меньшее из того, что волнует. Необъяснимая злость разрастается, и Алишеру едва удается ее сдержать. Злость на самого себя, потому что опять натворил ебанину, на Марлова, потому что тот такой же долбаеб, даже на Дилю. Почему на нее. Она-то разве виновата в том, что ты всю ночь стонал от таранящего зад члена?       Едва ли.       Нет. Дилара лишь поджимает губы и отводит взгляд, словно может видеть все его синяки под одеждой, и совсем немного ее взгляд грустнеет. Она не кричит на него, не требует ответов и оправданий, извинений. Его девочка уже привыкла к тому, что он мог внезапно исчезнуть, и хорошо, если возвращался на утро, а то и через два дня. Или неделю. Не важно — Диля всегда встречала его взволнованным взглядом и мягкими объятиями. И молчанием.       В момент это почему-то выбесило. Неужели она не могла наорать на него, приструнить, выразить свое недовольство — ведь оно было, и еще какое. Но она лишь молчала. Молчала. И молчала.       — Ты куда-то собираешься? — спросил он у нее тогда.       Она улетала домой, что-то по учебе или к семье — не вспомнить уже, на недельку, не больше. Обещала скучать и писать каждую минуту. Алишер предложил подвезти ее до аэропорта, но она лишь мягко отказалась, мол, такси вызвала. И ни слова больше.       Он так и не снял куртку до хлопка двери.       Это не был единичный случай. Казалось, у всех был какой-то блядский недельный тред «выбеси Моргенштерна».       Какие-то тупые рекламные предложения, на которые он совсем не помнил, как соглашался, но подпись в контракте стояла. Артем со своими бухалками, телками и наркотой приебывался чуть ли не каждый день. И даже его палочка-выручалочка Аня — замечательный менеджер — была отправлена нахуй. Осторожными словами, но нахуй.       Через четыре дня он сдался — заперся в квартире с мыслями о том, что это просто такой период и надо переждать. Все снова будет нормально. Поставил телефон на беззвучку, затарился сижками. Идея была до гениального простой — забыть все, что случилось, будто этого никогда и не было. Ничего не было.       А что было? А ничего не было.       В том, что это нихуя не работает, он убедился, когда в сотый раз за утро проверял инстаграм на наличие новых сторис от Марлова. Тот вообще все это время вел себя подозрительно тихо и спокойно: стримил, показывал собаку, писал свое «поперло» — наслаждался жизнью. А Алишер бесился от малейшего колебания воздуха.       Не справедливо.       В общем и целом затворничество оказалось полной хуйней. Ноль звезд.       Дальше по плану в успокоении нервов шел пункт «наебениться», и повод попался крайне удачный. В субботу утром Леха Элджей скинул приглашение на тусу в честь дня рождения.       Алишер приободрился, приоделся в новый гуччи-свитшот, закрывающий уже сходившие засосы на горле, и уселся в отремонтированный кадилак. Уселся, да. Зад больше не болел, ну а хули, зря что ли три дня подряд мазал его «спасателем» из аптечки — вон, как новенький.       И все было прекрасно, он купил в подарок огромную бутылку коллекционного вискаря, встретил прилетающую Дилю, отвез ее в спа, обновил маник — жизнь была прекрасна.       На тусовку они, конечно, опоздали. Встали в пробку в центре и стояли в тянучке два часа, так что когда приехали, басы уже гремели, а все гости были ужраты в хлам.       Леха хлопает по плечу, обнимает, благодарит за визит, Настюшка мило улыбается на правах хозяйки и утягивает счастливую Дилару в сторону бабских посиделок. Ему льют штрафную, предлагают дунуть, но не успевает он поднести стакан ко рту — замирает.       Славик.       Блять.       Конечно, он будет тут, какого хуя вообще это ставилось под сомнения.       Леха, трезвее, чем должен быть человек на вечеринке в свою честь, ведет Марлова куда-то наверх, что-то втирает ему, активно жестикулируя полупустым бокалом, и Слава усмехается его словам. Кивает. И в нем нет ни капли суеты — лишь безмятежное спокойствие и максимум полбанки пива.       То, что он отставляет свой стакан и идет за ними следом, Алишер понимает, только когда уже сворачивает на второй этаж особняка туда, где прячется домашняя студия. Это выглядит странно, потому что о фитах договариваются не так. Не так блять, Алишер знает об этом. И знал бы, потому что у них со Славой пока что один менеджер на двоих, а вот эта секретная встреча...       Какого, собственно, хуя?       Дверь студии закрывается, и Алишер остается стоять на предпоследней ступеньке без единственной возможности узнать, что там происходит. Хоть головой о стену бейся, звукоизоляции похуй.       Ярость и раздражение вновь захлестывают.       Значит, сольной карьеры захотел, да? Как с ним работать, так это нет, Алишер, я хочу быть самостоятельным! А как с гребаным Элджеем биты писать, так всегда пожалуйста!       Он стоит там и продолжает кипеть. Тусовка проходит абсолютно мимо, где-то там, в глубине дома, его наверняка ищет Диля или Артем, стоит его нетронутый стакан вискаря, так сейчас нужный.       Снова открывается дверь. Алишер делает шаг назад, чтобы проходящие мимо его не заметили, и когда Леха, махнув рукой, удаляется к гостям, он не думает, что делает.       Старается не думать.       Его счастливый билет.       Или не очень.       Алишер грубо хватает дернувшегося Славу за руку и утаскивает за собой. Толкает первую попавшуюся дверь — уборная, запихивает туда Марлова. Хлопок — и свет включается.       Слава подозрительно на него смотрит, хмурит брови, взглядом — молнии метает. У него под глазами мешки размером с кулак — патчи с алоэ не помогают — волосы, будто током ударило, и очередная мешковатая тряпка вместо футболки. Он переступает с ноги на ногу и совершенно очевидно бесится.       Алишер доволен.       Да, блять, давай — бесись, ори, ударь меня, уебывай из своей зоны комфорта.       — Ты согласился? — спрашивает он напрягшегося Марлова.       — Что?       Он складывает руки на груди и падает на дебила. Уебок.       — Это не фит, да? — едко усмехается Алишер. — Я бы знал. А, погоди-ка... Собираешься написать для него бит. Я же прав, Славочка? Не отвечай. Знаю, что прав. Кто может отказать великому Элджею?       Слава смеется. Зло и неприятно, так, как его Слава смеяться не должен. Не умеет.       — Серьезно? — сквозь зубы цедит он. — Ты больше ни о чем поговорить не хочешь?       Нет. Нет, Алишер не хочет.       — Нам больше не о чем разговаривать. Ответь на вопрос.       — Ну так и пошел тогда нахуй значит, — Марлов обходит его по дуге, размеры уборной позволяют, и толкает дверь.       Алишер успевает схватить его за тянущуюся к щеколде руку, и дернуть на себя. Перед глазами пелена, он ничего не может с этим поделать, и толкает парня спиной к стене, хватая рукой за ворот.       Слава дергается, бросает на него испуганный взгляд и обхватывает запястье ладонью, стараясь освободиться, вот только ничего не получается. Алишер выше него на целую голову, шире в два раза и крайне — блять — злой.       — Пусти меня, — серьезно говорит Марлов, начиная брыкаться.       — Ответь и вали куда хочешь.       — Что ты пристал ко мне с этим Элджеем? Он предложил купить бит, я отказался. Все.       Моргенштерн снова с силой прикладывает его к стене и делает шаг назад, отпуская. Слава рывком оправляет футболку и гневно глядит в ответ, испепеляя взглядом.       — Значит, больше ни о чем поговорить не хочешь, да? — ехидно интересуется он.       Алишер не знает, что ему ответить. По идее — сказать бы, что он был бухой, упорот, и это блядские шоты так на него действуют. Вот только с шотов обычно хочется нассать в фонтан и блевать на чужие машины, купить пару новый цепей и лазить по заброшкам. Трахаться с мужиками от шотов не тянет.       — Почему отказался? — спрашивает он.       — Потому что захотел, блять! — рычит на него Марлов. — Делаю, что хочу, помнишь?       — А ты хочешь?       — В прошлый раз ты не спрашивал.       Алишер дергается от этого, как от пощечины. Не совсем та реакция, которой он желает. Но она позволяется ему понять одну очень смелую и важную мысль — он подсел. С одного раза. С первой дозы.       — Спрашиваю сейчас.       Слава, осознавая, смотрит на него огромными непонимающими глазами, и его смущенное озадаченное лицо — лучшее, что Алишер видел за последнее время. За последнюю неделю.       Спи спокойно.       — Алишер, я не...       — Хочу отсосать тебе.       Он вновь толкает его к той же стене и прижимается своим телом к его. Притирается. Примеряется. Прикидывает, как лучше встать, и продолжает бормотать себе под нос, ослепленный таким простым и таким сложным осознанием.       — Меня ж ни с одной дури так не торкало, — смеется он с опасной начинкой истерики, — как с тебя, Слав... Что это за хуйня, скажи мне, а? Старость? Пидорство? Я окончательно сторчался, да?       И снова смеется. Опускается на колени.       — Ал... Блять, — хрипит Слава, когда чувствует чужое дыхание на своем животе, — скажешь мне это на трезвую голову — и я поверю, а пока что... иди нахуй, а. Просто иди нахуй.       Но он трезв.       Или нет?       Ха, точно нет. Кто угодно, но не он. Пока рядом этот пиздюк, его закладка, светится, как солнце, разбрасывает повсюду крохи даров своих, Алишер будет ползать по земле, где ступали его ноги, и слизыватьслизыватьслизывать каждую оставленную часть.       Пьян и под кайфом.       Потому что кайф.       Он поднимает глаза на испуганного парня и улыбается, закусывает губу.       — В теории... это не сложно.       — Ты ебнутый, — шепчет Слава, хватаясь за все подряд, чтобы удержаться, — ебнутый, ебнутый, такой ебнутый, Алишер, блять... Что ж ты творишь?..       — Я собираюсь тебе отсосать, и если сам не обкончаюсь в процессе, ты меня трахнешь. План-капкан.       Слава со стуком откидывает голову на кафельную плиту.       Заебись.       Выбить бы из нее все мозги напрочь, оставить только базовые потребности вроде воды, сна и музыки. Но сейчас там только Алишер. Он понимает, насколько беззащитен перед ним, совершенно нет сил на сопротивление, и мудак нужен ему как воздух.       Слава возвращает руки на его голову, ведет ногтями по бритому затылку, вплетает пальцы в волосы, оттягивает — до боли, и немощно стонет. У него тут нет власти. Евангелие от Алишера, блять.       И святой отец ведет ладонью по внешней стороне его бедра, утыкается носом в живот, залезает под футболку, опаляет дыханием; клеится, примагничивается к нему — светит своей уязвимостью, воздвигая стены вокруг них двоих. Воздвигая целый новый мир. Звякает пряжка ремня, бегунок молнии, шлепает резинка трусов.       —Трусики, — шепчет Алишер, прижимаясь губами сквозь ткань к его стоящему члену, а ладонью — стискивая свой собственный, и хохочет, — усики все-таки сработали, дядь...       Каждое движение его губ — движений много, Алишер пиздлявый, как баба на базаре — раскаленными щипцами вытаскивает из головы все мысли, носящиеся там в завихрениях. Через силу и боль, оставляя за собой лишь блаженную тишину.       Безумие, как оно есть.       Никто их не услышит, никто им не поможет — все осталось там, за дверью, в тысячах световых лет, а они — в ящике.       Сыграли.       Уебки — 2, мир — 0.       Слава не выдерживает — присаживается рядом и целует, крепко обхватывая ладонями весну. Не целовал его целую неделю, до это — двадцать лет, а за долго до того — целую вечность. Как он выжил вообще — загадка, но отгадывать он ее больше не решится. Алишер податливо раскрывает рот. Позволяет вести. Целовать, кусать, вглядываться в глаза, убивать и воскрешать.       У Славы замечательный язык.       Толкает парнишку к эмалированному бортику ванны, стягивает футболку, пересчитывает ребра. Все на месте.       Никакой Евы, спасибо, боже.       Марлов выстанывает ему что-то в губы, и если это не его имя, Алишер не хочет слушать. Он сползает ниже, возвращаясь к растерзанной ширинке, и ныряет туда. Заныривает. Вдыхает.       Когда он пробует, осторожно прикасаясь кончиком языка к головке, вкус не такой ужасный, немного соленый, вязкий — но лучшее, что он пробует, это славины звуки. Его трясущееся тело, словно под ритм битов, что гремят на первом этаже, его стоны и вздохи, прикосновения — все это его вкус.       Не наслаждаться его видом невозможно — раскрасневшийся, с зацелованными губами и размазанными по лицу и шее слюнями. Задыхающийся и так отчаянно желающий большего — он выглядит дьяволом и ангелом одновременно.       Слава выглядит как смысл.       Не это ли смысл — быть рядом с таким же ебанутым, как и ты, делить и разделять все пополам, прогонять через себя все чувства — удвоенные и ощущаемые сквозь призму взгляда со стороны.       Как дрочить на самого себя.       Они неторопливы, сгорают так же, как в первый раз, но это медленное тление на углях — оно превращает их в людей, сглаживая животные инстинкты, позволяет утонуть в каждой секунде.       Он оттягивает плоть вверх, медленно вниз, делает так, как нравится самому, вырывая из Славы новые и новые звуки.       Без фанеры — пожалуйста.       Облизывает и заливает слюной, проводит языком по каждой венке — ощущение власти пьянит так, что Алишер сам уже на грани. Сквозь штаны до боли стискивает член и молится, чтобы не кончить от одного только осознания, что Слава у него во рту. В мозгах. В картонной душе, если она существует. Охуенно.       Славочка — дым в глаза — пальцем ведет по его лицу, заставляя смотреть прямо в свои глаза, не выпуская изо рта член.       — Я не написал, — шепчет он, срываясь на смешки, хрипы и стоны, — ни дорожки, блять, не написал. За целую неделю...       Славочка — ремесленник. Поливает его выжженное до камней — бесполезное — поле; лечит, почти мертвого, пальцами мнет глину — послушную, теплую, вертящуюся на колесе безумия.       Алишер не отец отсосского дела. Объективно — это не его призвание, но Слава тянет пальцами за волосы, больно мажет затылком о бортик ванны и уносит их обоих в сонное небо. Сперма стекает из открытых губ, когда он отстраняется и тянется к его лицу, капли падают на футболку, впитываются.       Не извиняюсь.       Целует мальчишку, поя остатками.       Тот едва шевелится, блестя осоловелыми глазами в бесполезной войне, и Алишер додрачивает себе, не вынимая члена из штанов — лишь сжимает поверх, когда Слава находит в себе силы прикусить его губу. Кончает, выбиваясь прочь. Прямо в белье, даже мальчишкой такого не было.       Заветная цель.       Липко, мокро. Засохнет — пиздец. Как цемент.       Слава дрожащей рукой касается шеи, проводя по бьющимся в экстазе венам, притягивает к себе, укладывая пустую голову на грудь.       Его футболка — в сперме, и теперь все это у Алишера на щеках. Размазано.       Вмазался.       Ты все-таки вмазался.       Как по лезвию дождя, как по игле с дозой, как по краю ебаного мира. Шагни — и будь свободен. Бесшумно. Но оно того стоит.       Мертвяки никогда не бывают на первых строчках, но его, кажется, только что воскресили. И ему нравится жить.       Хочется остаться внизу, на кафеле пола до скончания времен, но холодно. Рядом со Славой не должно быть холодно. А ванна кажется удобной.       Алишер приподнимается на трясущихся ногах, становясь на колени по обе стороны от Славочки, и его тонки ниточки-ручки соскальзывают, цепляясь пальцами, как утопающий за соломинку.       Последняя единственная соломинка, захлебывающаяся в пьяном угаре.       Он опирается, перекидывает через борт одну ногу, другую. Садится. Перетягивает такую же пьяную красивую сонную дрянь на свои колени, укладывая, распластывая. Хороня.       Отпевая.       Слава хнычет, пытается стукнуть его кулаками, но засыпает, утыкаясь носом шею. Согревая дыханием.       Согревая.       Дыша.       Горя в аду.       Алишер засыпает тоже, а утром их находят в отрубе на дне ванной, снимая все в свои дебильные инстаграмы, и он благодарит бога за то, что успел спрятать славин член в штаны.       Ну, спасибо что ли.       Мудак, блять.