не даю имен, чтобы не привязываться

      — Слав.       — М-м?       Алишер глубоко затягивается в последний раз и тушит сигарету о кружку. Он растрепан после сна и прошедшей ночи. Вообще-то, нескольких ночей.       Лежит рядом, оголенный, словно провод.       Умоляет схватиться за него мокрой рукой.       Все, что они делали последние пару суток — трахались.       Иногда Алишер курил, и Слава перестал пытаться выгнать его на балкон.       Задыхался от смога и дымовой завесы.       Но молчал.       Глубоко вдыхая.       Раз за разом прослеживая глазами-губами-языком дороги вен.       Не мог оторваться.       Будто случайно взлетал, путая жажду и зависимость. Отчаяние и нужду.       Путая, где чьи ощущение, мысли, движения, он взлетал, не замечая, как близко подобрался к краю пропасти.       И что за спиной его давно скрылась точка невозврата.       Слава перестал бороться.       Зачем?       Он часто думал над этим. Потому что их непроисходящее было неправильным? Потому что было запретным? Порицаемым? Рушило их жизни?       Да, скорее всего, именно так.       Именно так все и было, но...       Ведь уже случилось.       Так, и чего теперь делать-то?       Алишер прихватывает одеяло под грудью, чтобы оно не свалилось, и задумчиво поворачивается к Славе. Хмурится.       Слава думает, что это его выражение лица — карта, которую крыть нечем.       Оставалось только брать.       Брать, грести, загребать — набрать полную колоду и сидеть с веером на руках.       Проиграться до трусов.       Да и трусов-то у него тоже не было.       Мысль о том, что мог он победить, Слава придумал и вылепил из собственных ожиданий. И с совершенным удовольствием теперь топил ее.       Он перестал бороться, потому что ему нравилось проигрывать.       Кому?       Морали, своим слабостям, слабостям Алишера, их общей потребности друг в друге. Их общему помешательству.       У них было всего одно одеяло. И даже в битве за сраное одеяло Слава был не против проиграть.       Алишер протягивает ему телефон, и Слава зажмуривается. Ярчайшее, что он видел за многие часы ночи, тлеющий кончик сигареты.       И пара звезд, которые он словил, когда Алишер в порыве оставил крохотный, едва ощутимый поцелуй на кончике носа. Наверное, он и сам этого не заметил. А вот Слава заметил.       Думал, что умрет прямо там.       Не умер.       — Что там? — вяло интересуется он.       Голос хрипит. Страшно хрипит, будто он давно скурил собственные лучшие годы. Легкие сжимаются фантомной болью.       — Мой гороскоп, — отвечает Алишер и садится на постели.       — На сегодня?       Тупой вопрос, но правильный. Сегодня — это когда?       Ни числа, ни времени Слава не знал. В телефон не заглядывал, из комнаты не выходил.       Ошибок не совершал.       И Солнце у него было собственное. Палило — будь здоров.       — Не-а. На год.       — И что? Опять советуют не общаться с раками?       Алишер лишь усмехается в ответ. Выключает телефон, откладывая на пол, тянется за сигаретой. Но передумывает.       Подползает ближе к Славе, все еще кутаясь в одеяло.       Кладет голову на живот.       Они оба остаются в абсолютной темноте.       Ни звезд, ни телефонов. Ни сигарет.       Солнце прикрыло глаза.       Они спрятали скелетов в шкафы. Надежно спрятали, повесили замки. Наняли охрану.       А скелеты боялись темноты.       Сидели там, трясли костями от страха, гремя и сообщая всему миру о своем существовании.       Просились наружу.       Слава ладонью осторожно трогает его волосы. Те грязные, слипшиеся, и он разделяет жирные прядки. Впрочем, они вновь слипались с другими разделенными.       Будто примагничиваясь, ища, чем заполнить пустоту.       Слава раздвигает пальцы, и волосы черной, темнее темноты, краской стекают, убегая от прикосновений.       Алишер поворачивается, чтобы увидеть его лицо, но видит лишь смутные очертания и только догадывается по потоку дыхания, где губы.       Целует совсем осторожно.       Так, будто сотню лет и еще одну ночь напролет они не терзали друг друга, стремясь не то уничтожить, не то возродить. Слиться.       Будто не застревали друг в друге, как камни в решете.       Целует, как целуют в книгах, в кино, во снах. Не боясь и не опасаясь.       Проводит мягкими подушечками пальцев, стирая остатки слюны. От пальцев несет никотином.       И ногти отросли. Надо заново делать.       Царапаются.       Слава улыбается, ловя его руку.       — Научишь меня целоваться?       Алишер снова касается его губ губами.       — Глупости, — мурлычет он. — У тебя прекрасно получается.       — Нравится?       — Конец моего равновесия, — тихо отвечает Алишер. Улыбается.       Улыбка Алишера — подкинутая монетка. Орел — хорошо, решка — еще лучше.       Клятая Мона Лиза отправляется сниматься во взрослом кино. У нее достойный конкурент.       И Слава хочет оставить эту улыбку себе.       Чтобы когда все закончится, у него было хоть что-то, удерживающее от шага за грань.       Он платил за сыр и попадал в мышеловку. Он оставил бы в этой мышеловке все, что имел.       Как бы он хотел это сделать.       Принести свое сердце и разум, душу на огромном — самом большом в мире — блюде. С золотой каемочкой. Торжественно вручить. И больше ни о чем не волноваться.       Обыденный сюжет всех религий.       Так похоже.       Словно каждый человек в их жизни, каждый урок, каждая, казалось бы, незначительная ошибка — все вело их к встрече.       А когда встретились — гребаная судьба с ублюдком-случаем устроили праздник.       Но не вечерю. Нет.       Пир во время чумы.       Алишер вновь закуривает.       За окном начинает светать.       Это последняя в пачке.       И хотя бы по этой причине им придется выйти из комнаты.       Поток сизого, жалящего легкие и глаза, дыма с треском сигареты поднимается к потолку.       Рассеивается.       Последняя всегда особое наслаждение.       Перед смертью не надышишься, но это особый вид наркотика.       Последняя сигарета в пачке, последний поцелуй, последние пять минут перед будильником.       Последняя капля на дне стакана.       — Со скорпионами, — выпускает он дыму вслед.       — Что?       — Сказали... Избегайте скорпионов. Те еще токсики наверное, да?       Слава пожимает плечами. Он далек от астрологии. Ему, по большому счету, плевать.       Он в них не верит.       Не нужно рождаться в июле или в марте, чтобы быть добрым.       Не нужно имель лук и стрелы, чтобы быть стрельцом.       Не нужно быть самым громким, чтобы стать самым большим в мире океаном.       Не нужно много ума, чтобы затопить корабль.       Всего-то айсберг, подумаешь.       Мысли скачут одна к другой.       Это нормально, когда несколько дней не разгружаешь мозг ничем, кроме оргазмов.       Нужно заняться делом.       Слава опускает босые ступни на холодный, леденящий кожу пол. Опрокидывает пустую кружку.       За окном уже не горят огни фонарей, освещающих улицу. Не горят звезды.       Солнце взойдет не скоро, и мир на эти пару часов предоставлен лишь естественным теням.       Мир — отдыхает по утрам.       Алишер проводит поднявшегося Славу тем самым задумчивым взглядом. Опять.       — Что? — не выдерживает Слава.       — Дилара со мной расстается, — просто сообщает он.       Он, медленно переползая, ложится поперек кровати, головой — на Славину половину. Свешивает руки до пола.       Тлеющая сигарета оставляет поцелуи пепла на ламинате.       Алишер прикрывает глаза, не хочет видеть.       — Мне жаль.       И это правда.       Чистейшая.       Слава чувствует сгорающую внутри вину, ее опаляющий жар просится наружу.       Загасить нечем.       Похерили все, что только можно. Дела в гору — жизнь под откос. Это закон.       Иначе не бывает.       Обратно пропорциональная хуйня.       Алишер чуть дергается, пожимая плечами, и кончик сигареты все же касается пола, оставляя крошечную, едва заметную подпалину.       Так со всем, чего он касается.       Отметины всегда остаются.       Примитивно. Исторично. Жаляще.       — А про скорпионов я спиздел, — смеется он.       Надрывно — неприглядный вид. Алишер так не смеется.       — Что... теперь?       Слава оставляет штаны валяться там, откуда их взял, и подходит ближе.       Поддержка из него так себе. Он никогда не расставался. Никто из его друзей никогда не расставался.       У Алишера синяки под глазами. Прыщ вскочил на щеке.       Шестерки хмурятся, и он приоткрывает глаз, безошибочно находя Славу рядом.       Совсем близко.       — Прекрати на меня так смотреть, — серьезно говорит он.       — Как? Я просто смотрю.       — Эта жалость... Вина. Что ты, идиот, себе там еще придумал? — Алишер очерчивает пальцами линию его челюсти, впалых щек, губ.       Слава сильно скинул в последнее время.       Стресс, что ли?       — Жизнь продолжается, — шепотом говорит Алишер, глядит прямо в глаза, пытается улыбнуться, но не может. — Хуйня побудет и пройдет, — его голос сдает, — должна пройти.       Славе сложно говорить это, но он собирается с мыслями, глубоко выдыхает. Отводит глаза.       — Не буду говорить, что тут есть моя вина...       — Это было вопросом времени, — перебивает его Алишер. — Помню, как лежал рядом с ней и четко — четче некуда, пиздец — понимал, что она уйдет. Терпела меня, любила. А себя добивала. Я же не совсем черствый уебок. Понимал все, но... Просто струсил, Слав, веришь? Я трус. А она смелая — моя смелая девочка, вот только больше не моя. Так, может, и к лучшему будет. А может, и нет. Я ведь даже сказать ей ничего не могу — слов не подобрать. Не объяснить. Люблю ее — пиздец, но...       «... но держать не посмею, потому что сколько не уходи, все равно буду возвращаться к тебе...»       Слава оставляет поцелуй на его лбу, просто прижимается сухими горячими губами.       Подбирает чашку. Выпавшую из пальцев сигарету.       Оставляет с мыслями.       Слава шагает по лестнице, шлепая босыми пятками.       Холодно, — думает он, — стоило все же надеть штаны.       Моет кружку.       Включает чайник.       Алишер крепко прижимается к нему со спины. Стискивает кожу на ребрах.       Оголенный. Чистый.       Новый.