не даю имен, чтобы не привязываться

      То, что происходило, не имело имени.       Про себя Слава так и называл это. То-что-происходит.       Не давай имени — и ты не привяжешься к этому.       А привязываться он не хотел. Боялся этого. Прятал голову в песок, словно испуганная птица. Задвигал любые надежды так далеко, как только мог.       И даже надежды не звал надеждами.       Он вообще никого не звал.       И Алишера не звал. Но он все же пришел.       Засел так глубоко, будто бы и на самых подкорках головного мозга. Заменил там все неработающие лампочки собой. Накурил, мешая дым с печалью. Оформил прописку.       Возможно ли было это вынести?       Слава не знал. Совсем ничего не знал.       Смотрел сейчас на Алишера и просил высшие силы, в которые не очень-то и верил, прекратить издеваться над ними обоими.       А Алишер, казалось, и вовсе не замечал его. Шел себе спокойно, будто по намеченному меридиану, катил чемодан на колесиках. Колесики тарахтели на стыках плит.       Шел, будто знал, куда идет.       Уверенно так. Эверест поставь — не заметит.       И они оба молчали, но Слава знал, что хоть один из них должен начать. Заговорить. Кто-то первый всегда дает слабину.       — Что мы будем делать? Со всем этим.       Алишер усмехнулся — знал, что Слава собирался сказать. Пожал плечами.       — Что захочешь. Не перекладывай на меня ответственность, Слав. Мы оба в этом по уши.       Так закончился их первый и единственный разговор на тему происходящего.       Алишер всегда проповедовал делать то, что хочется.       Пей, кури, сторчись в двадцать три, трахайся, как в последний раз, и сойди с ума. И Друга с ума сведи.       А, нет. Не друга.       «Мы любим друг друга».       Убиваем, — думал Слава. Мы просто убиваем друг друга.       Как в чертовых голливудских фильмах.       Гарри встретил Салли. И им потребовалось одиннадцать лет.       Мне то же, что и ей.       У выходов их ждал Азиз. Вообще-то, он ждал только Алишера, и Слава, как никогда прежде, почувствовал, что его, собственно, и ждать-то некому.       Слава хотел уйти. Утащить возбужденную полетом собаку, взять такси, доехать до дома.       Спрятаться там подальше от всех.       ОтМеганМарклить.       Но Алишер катил его чемодан. Тот самый, что стучал колесами. Махнул Азизу рукой, привлекая внимание.       Рядом с Азизом стояла девушка.       И желание сбежать забилось пожаром.       Слава так сильно хотел, чтобы по щелчку пальцев все внезапно стало простым и понятным. Чтобы не было никого рядом: стоящего по руку или позади. Лишь он — и его дело.       Все остальное его пугало.       Было туманом, в котором выли волки, торжественно клянясь откусить лицо.       Только сунься к ним.       Слава и сунулся — ничем хорошим это не кончилось.       — Я пойду.       — Боишься? — улыбнулся Алишер.       Он шагал рядом с ним, чуть замедлив шаг. Такой красивый, уверенный. Нужный.       Нужный так же сильно, как и нуждающийся.       Слава улыбнулся ему в ответ.       — Приходи. Если хочешь.       — А чего хочешь ты?       — Тебя, — слишком простой ответ.       Слишком правильный. Ненужный, как и все между ними.       Ненужный, потому что очевидный.       Алишер усмехается и идет прочь. Слава усмехается ему в спину, копируя знакомую улыбку на знакомых губах.       «Он не придет, — думает Слава. — Панк-панк же. Кто-то должен».       Он думает об этом, пока едет в душном салоне такси.       Набирая код замка дома — Слава уверен в том, что Алишер не придет.       Под тихий топот лапок собаки — он чувствует предпоследнюю стадию — депрессию, хоть в нее и не верит.       Заваривая горячий чай на холодной кухне — он смиряется.       Поэтому когда через час или около того чувствует под своими пальцами чужое живое тепло — Слава пугается.       Сильнее этого его пугала лишь свобода.       Алишер лежит под ним на кровати, широко раскинув руки. Обещая принять все, что ему пожелают дать.       Налей воды в лужу — и я послушной собакой ее вылакаю.       Сделай шаг — и он будет гениальным. Каждый.       Ты можешь даже не опускать головы, чтобы посмотреть.       Зачем?       И так все знаешь. Глупый.       Слава глядит на его тело, будто видит впервые. Все его татуировки — яркие и сладкие на вкус. Сделанные по глупости. В молодости.       Старик.       Это странно выточенное тело...       Ведет пальцами ласково, бархатно, будто мерцающие вдалеке огни ловушки. Проходится отпечатками от шеи до груди, заставляя вздрагивать. По мышцам живота. Ниже.       Слава не помнит, как Алишер приехал, как вошел в дом — лишь вот он сам, обжигающий губы чаем на кухне, а потом — сразу распростертое под ним тело.       Если это галлюцинация, то есть ли смысл приходить в себя?       Наверное, нет.       Избавлять Алишера от одежды — не самое любимое Славино занятие. Тот постоянно дергал ногами, пытаясь обхватить за талию, запутывался в штанинах. Совсем не помогал.       Чаще всего, уже после, приходя в себя, Алишер лениво освобождал руки из рукавов или раздраженно откидывал в стену трусы, болтающиеся на лодыжке.       Ха, они даже трахались в носках.       Моветон какой-то.       Слава распахнул его пайту, держащуюся лишь на бегунке молнии внизу, и поцеловал верхушку его рисунка, прижимаясь щекой к голой груди. Он хотел бы оставить там укус, но не ради отметки. Нет. Чтобы хоть на секунду вновь почувствовать ту самую пьянящую власть.       Слава никогда не чувствовал себя порочным человеком, но что-то в этом было — трахаться с Алишером почти на виду у всех.       Оставлять в нем частичку себя, зная, что на каком-нибудь важном совещании с менеджерами на бедрах и ягодицах не успевшего с утра принять душ Алишера все еще будет его сперма.       Отбирать его у девушки, друзей, поклонников.       Отбирать Алишера у самой жизни, отрывая его для себя.       И даже отбирая Алишера у музыки.       Лишь для себя одного.       Здесь не было глаз и ушей, но все — что бы этот засранец им там не вешал на уши — знали самую кринжовую зависимость Алишера.       Не наркота и не алкоголь. Не сигареты.       Блаженная пустота в голове и покой.       Ничто.       Праздность.       Вакуум.       И Слава мог дать ему это.       Потому что все тоже самое брал взамен.       Так себе был обмен, вообще-то.       Какой-то... равноценный что ли.       Не семьдесят на тридцать.       Хоть и контрактов они не подписывали.       Алишер провел пальцами по его лицу, закрывая глаза. Как слепец, исследующий мир.       Мир, который он уже знал.       Слава чувствовал, как дрожали его бедра и руки — от напряжения, нетерпения ли.       Входя, застывал на каждом пройденном сантиметре, до тех пор, пока не прижался вплотную. Совсем рядышком. На закорках.       Алишер сквозь зубы втянул воздух, поднимаясь на локтях и прижимаясь своей грудью к его.       Так, чтобы чувствовать стук сердца — бешеный и счастливый.       Словно глупый орган перекачивал не кровь, а абсолютное блаженство. Эйфорию.       Они двигались медленно, привыкая друг к другу заново. Подчинялись единому в головах темпу и ритму. Держались из последних сил на каждом такте.       Алишер смотрел в его глаза — впервые наверно.       Мерцающие, дарующие космос. Как и обещали.       Он слюнявил губы, словно и сам тоже разучился целоваться, лизал, посасывал язык, впервые чувствуя себя самым обычным человеком.       Они усыпляли одиночество разумов друг друга — с каждым толчком.       Слава закидывает его ноги на свою тонкую талию — хотя у мужчин, вообще-то, нет талии — больно упирается тазовыми косточками в бедра.       Наваливается и целует.       Влажно, со звуками и зачем-то запихивая ему в рот пальцы.       Он начинает двигаться быстрее, чуть более яростно и нетерпеливо — накрывая губы ладонью.       Запирая в его рту себя и стоны.       Не важно. Алишеру нравится любое его прикосновение.       Он сжимает его стоящий член, истекающий и подрагивающий. Красный от прилившей крови.       Отбирает весь контроль, какой вообще возможно.       — Быстрее, — хочет зашептать Алишер, но другая ладонь все еще крепко стискивает его челюсть, и он лишь мажет языком по пальцам.       Они оба ускоряются, глядят друг другу в глаза, извиваются.       Алишеру сложно это выдерживать. Возможно, опять же впервые, он боится взять больше, чем сможет вынести.       Он хрипит, не способный вздохнуть полной грудью от зажимающего его Славы.       Откидывает голову назад.       — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста...       Слава снова находит его рот ладонью — зажимает так резко, почти ударяя.       — Не умоляй, — хрипло велит он. — Никогда, слышишь? Не смей этого делать.       Алишер чувствует, как от замедления темпа и нехватки кислорода оргазм откатывает назад.       Ему больно от этого. Физически. Эмоционально. Кармически.       — Мне очень нужно, Слав... Я не...       На секунду во тьме они вновь ловят взгляды друг друга. Безошибочно, как и всегда.       Слава резко подается вперед, входя особенно глубоко — боль вперемешку с горячей спермой достает до самого сердца.       Алишер чувствует ту самую единственную скатившуюся со славиной щеки слезу на своих глазах, и, захлебываясь, трясется в оргазме.       Бьет головой о подушку, и будь там камень — разбил бы себе череп.       Опять.       Слава медленно выходит, касаясь его живота пальцами и размазывая белесые капли.       И ложится прямо в них лицом.       Похуй.       Он хочет быть грязным.       — Тебе не нужно просить, — тихо шепчет он, засыпая на вздымающемся от тяжелого дыхания животе Алишера. — Я дам тебе все, чего ты пожелаешь...       — Я знаю. Знаю.       Главное теперь было — не запутаться.       В желаниях, обещаниях.       Одеяле.