Сплав

Тончик каждый день накладывал компрессы и повязки на глаза. Сидел в темноте — в вечной темноте — и непривычно много думал о своей жизни, попыхивая в форточку и строя лесенки из бычков. Пальцы тянулись ко всему, ощупывали, реагируя, казалось, быстрее мозга; привыкали аккуратно держать до краёв залитые кружки чая, выдавливать нужное количество зубной пасты на щётку, зажигать конфорку, переворачивать омлет на сковороде, зашнуровывать кроссовки. Не ко всему и не сразу, но он привык. Спасибо Стрельникову и его недодиверсии, в результате которой никто не помер, но все до единого нахватали себе… болячек. В первые секунды после того взрыва Тончику подумалось: пиздец, полный пиздец, хуже оторванной руки или обожжённых ног. Разве нет? Глаза ведь — это самый важный орган, это связь с окружающим миром, рычаг давления. Тончику чудилась такая боль, будто ему их натурально выжгло, и было неважно, сломана ли от падения рука, заложило ли уши, стошнило ли под ближайшую оградку... Было больно, страшно, до смешного обидно — за лоха Железного, конечно, сам бы Алюминиевый на его месте так бы не залажал, но теперь тот нажил в лице четырёх лидеров ОПГ себе врагов, и они — они-то, вчетвером! — точно не промахнутся. Лало, несмотря на пару сломанных рёбер, быстро оказался рядом. Зазвенел браслетами сбоку, осторожно поглаживая согнутую дрожащую спину (Толю безудержно рвало скудным завтраком и кровью), невесомо потянул на себя и устало замер, прижавшись сухими губами ко вспотевшему расцарапанному лбу. Так и стояли. — Всё хорошо, камло, всё в порядке, — под судорожно сжатыми пальцами ощущалась грубая ручная вышивка цыганского жилета и невероятно гладкий шёлк припыленной фиалковой рубахи. От него пахло теплом и светом. Слишком поздно Тончик понял, что свет и тепло, вроде как, не могли иметь запаха. Всё, теперь точно пиздец: он стал таким же странным, как его цыган. Но Толю нельзя было винить в его страхе: для него подобное было дикостью, какую объяснить мог только психиатр, или оправдать (в случае с баро) испытание на себе. Теперь он видел ярчайшие и детализированные вещие сны, мог считывать людей и их настроение, определять качество и текстуру вещей кончиками пальцев... Мог, наверное, и ещё что-то, но только не проходить сквозь стены. Проверено. Малиновский, которого зацепило сильнее остальных — придавило обломком плиты и обожгло руку от плеча до запястья, — хромал, взвивался зло на каждый жест внимания к этому и от души ебашил раздражителей своей тростью с острым золотым наконечником. Алик был единственным, кто мог того успокоить без травм и тяжких последствий. В ситуации Тончика переломанные суровые лидеры особой проблемы не видели: не повезло, конечно, но могло быть и хуже. Колдунов и ясновидящих тьма лечила. Колдуны и ясновидящие были под защитой. Шрамы у всех есть — даже у них — и иногда их не перечесть, — но в остальном удача им благоволила. Лошало так говорил. Лошало любил перебирать отросшие чёрные волосы Анатоля и шептать, очень убедительно шептать, что их жизни теперь переплелись на более прочном уровне. Не на небесах, конечно, но в аду — это тоже неплохо. Это звучало даже мило, но конкретно в те моменты единственное, о чём думал разомлевший от прикосновений Анатоль — это руки цыгана, немного шершавые на ощупь, с нагретыми его кожей тяжёлыми перстнями, которые он помнил, даже не видя. С синим камнем — на указательном правом пальце, с чёрным — на левом мизинце. Тончик убеждал себя в том, что ему вечная темнота не доставляет дискомфорта, но с начала июля уже прошло полгода, а он всё ещё видел перед собой ничего. Сны, слишком яркие и живые, начали порядком раздражать. Он не мог видеть лица своих друзей, знакомых, брата, Лало. Он не видел самого себя. Остался ли он таким же, каким был до взрыва? Хотя бы внешне? Толя снова закурил, мимолётно потирая щекочущую полоску бинтов на кривой переносице. Во сне ему виделся приезд матери из Москвы. Смешно, но она зачем-то решила навестить «бедного сыночку» именно тогда, когда он в том меньше всего нуждался. Мама уехала на заработки, когда Толе было четырнадцать, а Севе шестнадцать, — у них тогда умер отец, единственный кормилец в семье, — и с тех пор всё реже возвращалась домой. Деньги заработанные, конечно, раз в месяц присылала, письма писала, но со временем и это пошло на убыль. Слов было не найти, чтобы описать, как Сева тогда за брата испугался. Отменил ближайшие концерты, ночевал в палате, учился накладывать повязки, покупал лекарства, помогал первые недели… Сева был для Толи гораздо ближе и дороже матери, которая приехала под ночь с гостинцами, которые он не любил ещё с детства, и завалилась спать, вдоволь нажаловавшись на проблемы в работе и личной жизни, из-за которых она, к сожалению, не может остаться подольше. Он разделил с мамой утром, перед завтраком, одну сигарету, приготовил привезённый ею кофе, выдержал крепкие объятия в коридоре и с облегчением захлопнул за ней дверь. Она ещё придёт, конечно, и, вполне возможно, с Севой, но с ним в компании будет проще. Через часик нагрянули его ребята: их перебранки, дребезг бутылок в пакетах и нестройные шаги было слышно ещё на подходе к подъезду. Напялив поверх майки любимую олимпийку — зима, всё-таки, хоть и тёплая, — Толя пошёл открывать. — Нам тут Валерий Михайлович небольшой подгон организовал, зацени, — Витя водрузил на любопытно подставленные руки новенький магнитофон, который обязался везде таскать с собой. Они поставили его на журнальный столик в зале, сами разместились вокруг него, на диване и креслах. Распивали пиво и обсуждали планы на ближайшие дни: туда заскочить, с тех бабло стрясти и так далее. Тончик продолжал быть лидером своей ОПГ, ходить на собрания, решать проблемы и привычно огрызаться с «коллегами по криминальному цеху». Очки тёмные всё равно при нём, а бита под боком и защита «на более прочном уровне» дарили чувство защищённости. Да, теперь он не совался во всякое месиво первым, а привыкал обступать его, по возможности пресекая. Проще говоря, учился быть дипломатичнее. До Алика, конечно, было как пешком до Обнинска — с обратной стороны Земли, — но… а куда деваться? — …Скоро, кстати, будем Железного исполнять, готовьтесь, — Тончик отставил пустую бутылку на пол рядом с собой и вальяжно расплылся по креслу. Парни — он почувствовал — напряглись. — Вышли на него? — Костя невольно завозился в кресле, будто, скажи ему сейчас адрес, сорвётся и побежит шмалять. Хотя, да, он бы так и сделал. — Ага, цыгане видели его с каким-то кудрявым НИИ-шником. Такой форсаж мимо них устроили, как кино снимали. Потом, — Тончик вскинул руки, изображая всплеск, — река! Вытащили, суки, аж чуть не из-под льда. Но тем лучше: его должны взять мы. Все дружно кивнули — Тончик, снова закуривая, почувствовал это. Когда ощущение густого тёплого комка разлилось в животе, как тающий сахар (или нечто лучше сахара), он понял: Лало близко. Ему и только ему можно было останавливать радостную пьянку в самом разгаре. — Анатоль, я нашёл один способ... — протянул баро, медленно зарываясь пальцами в чёрные волосы на макушке. На тончиковых коленях тяжесть его тела ощущалась приятно, отдаваясь медленно цветущим возбуждением во все нервные окончания, — ...который поможет тебе вернуть зрение. Хочешь? Его руки были мягкими, взгляд — он точно смотрел на него — ласковым, но немного печальным. Толя погладил его бок, увёл ладонь вниз и сжал горячее бедро через струящуюся ткань шароваров. — Не хочу, — именно в такие моменты он чувствовал ту самую связь между ними сильнее всего. От дара Тончик бы отплевался с удовольствием, от неё — н и з а ч т о. Он любил Лало не из-за неё, но благодаря ней понимал его лучше. Они наконец были на одной волне, а не просто — и разрозненно — баро Лошало и борзым Анатолем, у которых, честно, не было будущего. Лало протяжно выдохнул, оставляя на губах своего камло вишнёвый привкус табака и улыбку.