Сплав

Тончик всегда был неуклюжим. Ему было тяжело приглашать девок танцевать на дискотеках, потому что он то и дело мог нечаянно отдавить им ноги или подскользнуться на ровном месте/пролитом пиве/не дай бог, блевотине; ему тяжело было по праздникам напяливать самую приличную (относительно — в глазах матери) белую олимпийку, потому что заляпать её было делом трёх минут и одной бутылки любого напитка; ему тяжело было перешагивать вечную ёбанную лужу перед подъездом, чтоб не намочить кроссы. И много-много чего, что тяжело и неприятно чесалось в затылке жалкой, как зарплаты у ценных сотрудников НИИ, малодушной мыслью: «лучше не сделать вообще, чем сделать плохо.» Не приглашать размалёванных, как кикиморы, девчонок (блестящие синие тени шли, честно говоря, только Танечке Восьмиглазовой); не ходить на семейные праздники, на которых, откровенно, ему не все и не всегда рады, вообще; просто перепрыгивать лавку рядом с лужей — почему бы и да, ведь обходить как-то беспонтово. Тончик всегда был… таким. Снаружи по нему не скажешь, что его беспокоит хоть что-то, кроме повышенных цен на пиво, но внутри он действительно был, как бы попроще сказать, сложным. Под кепкой, вечно повёрнутой козырьком назад, томилось много мыслей, и те, которые относились конкретно к его личине, были не самыми позитивными. Рожей своей он был с детства недоволен: абсолютно невыразительная, типичная, бледная, с тонкой кожей под нижними ресницами — досталась от бати алкаша, как и его кривая, стрёмная ухмылка, больше похожая на оскал эпилептика; одни бирюзовые глаза, мамкины, красивые, действительно красивые, и то — прятать их лучше под очками, нескладно он смотрелся без них. Тело его своё тоже не особо устраивало: жилистое, конечно, подтянутое при помощи турников, забегов по дворам и каждодневных потасовок, но всё-таки хрупкое, невысокое. Ноги — прямые, конечно, но худые. Жопа — есть, конечно, но не прям огонь. Плечи широкие, талия узкая-узкая, «старозубовская», и все олимпийки болтались на нём, как тряпьё на огородном пугале, но в чём-то другом Тончик чувствовал себя неуютно. И много-много чего ещё. На мозги свои Алюминиевый тоже пожаловаться бы мог, но не хотел: за свои двадцать не спился и не сторчался, как добрая половина одноклассников, соседей и знакомых, за решётку не сел, опираясь на мелочность /видимых/ нарушений и скромные «пятнашечки» от знакомого полковника — мозги, значит, точно были. За инстинкт самосохранения, правда, такого не скажешь. Адекватный трезвый Тончик был дикой псиной без башки, жестоко карающей своей ёжовой битой и не страшащейся никого. Влюблённый трезвый Тончик оказался, как ни странно, чутким и скромным Анатолем, любящим встречать рассветы в обнимку и целующим в щёку на прощание. Имя у него было приятное, звучное — такое на языке перекатываешь, как вишенку коньячную. Сладкое, но с горчинкой — так считал Лало. Лало о себе думать не привык, зато мог многое сказать о своём ненаглядном гаджо. Он был неуклюжим, это правда, но при всём этом — милым до невозможного. Как он мучительно жарко краснел, когда у него что-то не получалось, как раздражённо — и страстно — покусывал губы. Упрямый и прямой, как палка, Анатоль, тем не менее, зубки свои оскаленные сжимал и, как истинный лидер ОПГ, доводил всякие дела до конца. Повзрослел, хоть сам это не заметил. Но танцевать так и не научился. Он был ответственным. Свой район держал в кулаке, друзей в беде не бросал, отвечал битой и щедрым ругательством на каждую обидку (даже если та его не касалась; ох уж эта тяга к справедливости), не прощал чужакам ошибок и не жалел — мир был жесток и он ему соответствовал. И пусть Анатоль невысокий — на голову ниже Лало, пусть худой и хрупкий, тем приятнее раскладывать его на подушках, тем приятнее засыпать на его костлявом плече под прохладой рассветных лучей. Рассматривать по утрам его сонное симпатичное лицо — высокие скулы, чёрные усы, бледную кожу с россыпью почти незаметных веснушек на носу и царапин-синяков, короткие пушистые ресницы и глаза… Ой, глаза… За очками нельзя такие зенки прятать — это почти преступление. Анатоль был сообразительным, быстрым, колючим — для всех, ведь те ожидали увидеть в нём обыкновенного дикого дурака (а таким он никогда не был), и таким уютно неуклюжим, нежным — для Лало. Просто так — для его Лало. И, зная это, можно опустить тот факт, что флирт Анатоля — это втихую смотреть сквозь чёрные очки, соблазнительно хлебать пиво из бутылки (получится, если не прольёт на себя) и одновременно сердито коситься: не смотри на меня, мол, так только я могу. На собраниях — говорить громче всех, тянуть внимание на себя и отпихивать потом кончиком шипастой биты: «э-э-э, ты чё, бля, надумал себе?» Флирт Анатоля — это притащить какие-то чёрно-розовые ромашки с радиоактивного поля, ткнуть их Лало под нос и брякнуть: «вазу надо!» В таборе — ходить аккуратно, вечно оглядываясь через плечо, на него, и бормотать хриплым шёпотом: «чёт холодно, к костру бы.» У Лало нет костра. Но для Анатоля он разведёт.