обо всех парнях, которых я любила

      Остается всего час до рассвета, и звенящая тишина, которая царит в округе, упрямо внушает мне мысль о том, что я здесь далеко не одна.       Борясь с настойчивым желанием осмотреться, я несколько раз поворачиваю ключ в замочной скважине и слышу три глухих щелчка. Но даже после этого – из-за расшатанных петель – служебную дверь заправки с трудом можно считать закрытой. — Когда же ты наконец осмелишься сказать администратору, чтобы тот починил ее? — Ровно в тот момент, когда ты исчезнешь из моей жизни, — недовольно бурчу я. — Ты так жестока! — наигранно восклицает мужчина. — Единственная жизнь, в которой я еще существую, – твоя. Не лишай меня хотя бы этого.       Я наконец оборачиваюсь и смотрю на улыбчивое лицо незваного гостя, который стоит у стены трансформаторной будки напротив. Беру измятый стакан от содовой из урны рядом с дверью и бросаю в него, заведомо зная, что все это – дохлый номер: емкость с остатками напитка проходит сквозь бесплотное тело, с легким хрустом ударяется о стену и падает на асфальт. — Ты серьезно? — Проверить стоило.       Его ответные реплики тонут в предутренней тиши, – может, мужской голос в целом звучит лишь в моей голове, кто знает, – а я уверенно шагаю в сторону собственной машины, бросаю сумку на заднее сиденье и занимаю место водителя, блокируя все двери. — Ты ведь знаешь, что это не работает, — устало вздыхает он, ерзая в пассажирском кресле. — Зато это красноречиво показывает, что я не хочу тебя видеть. — Устала на работе? — Устала от тебя.       Я выезжаю с парковки и двигаюсь по пустой дороге в сторону круглосуточной аптеки, которая располагается как раз в нескольких кварталах от городской больницы, куда мне нужно успеть до утра.       Магнитола назойливо трещит, не сумев словить привычную волну местной радиостанции, а все кассеты, как назло, перемотаны в конец, поэтому все, что мне остается, это слушать глухой рев мотора и монотонное мычание незримого пассажира рядом. — Почему ты все еще ходишь за мной по пятам, Себастиан? — Потому что ты единственная, кто видит меня, и я пытаюсь понять, почему. — Но я не знаю, — обреченно вздыхаю я. — Не знаю тебя и даже не могу представить, что общего может быть у меня с таким, как ты. — С каким? — он непонимающе хмурится.       Я едва бросаю взгляд на его лицо, затем вновь смотрю на дорогу и говорю: — Ты рассказывал, что лежишь в коме после передозировки.       Он хмурит брови и едва слышно бормочет: — И что? — И то! — я почти взрываюсь. — Да, я пробовала травку, иногда могу выкурить пару сигарет, но у меня нет ничего общего с местными наркоманами!       Внезапно его лицо озаряет улыбка и он, почти смеясь, произносит: — Твой брат лежит в больнице после львиной дозы дерьма, которое в сотню раз хуже того, что когда-либо пробовал я. — Его накачали! — Скажу по опыту, — чеканит он, — накачать тем, что уже шестые сутки врачи пытаются вывести из его организма, очень сложно. Только если человек сам не просит помочь ему отправиться на тот свет.       Я ощущаю, как к горлу подступает ком, а внутри все начинает буквально клокотать от злости; руки яростно сжимают руль, который я резко кручу влево, а глаза вмиг наполняются слезами, потому что я не могу справиться с внезапным приливом гнева и жалким чувством безысходности.       Машина рывком останавливается у бордюра за несколько десятков метров от аптеки. Руки дрожат, а учащенный пульс буквально разрывает голову своими свинцовыми ударами по вискам. Будь от этого толк, я бы хорошенько приложила своего излишне умного пассажира о приборную панель, только вот незадача: его тело в самом что ни на есть прямом смысле иллюзия. Галлюцинация, мираж или какое-то другое физическое явление вроде оптического эффекта, создаваемого туманом и солнечными лучами, – нечто, что я не могу объяснить, но вижу столь же ясно, как саму себя и людей вокруг. — Ты не знаешь меня и не знаешь моего брата, поэтому даже не смей говорить мне такие вещи, — единственное, что мне удается сказать ему в ответ.       Тишину в салоне внезапно нарушает клавишная партия и звонкий голос Ван Халена – радио наконец ловит волну, и из хрипящих колонок слышится хит восьмидесятых, песня Jump.

«Эй, разве ты не видишь меня, стоящего здесь? Я прислонился спиной к магнитофону.»

      Я перевожу взгляд на панель с радио, а после на Себастиана, и замечаю на его лице подобие улыбки.

«И я – это не самое худшее, что ты видела. Эй, разве ты не понимаешь, что я имею ввиду?»

— Мне нужно в аптеку. Останься здесь и дай мне хотя бы несколько минут, чтобы желание отключить настоящего тебя от приборов в больнице стало не таким навязчивым.       Он оборонительно вскидывает руки и отворачивает голову к окну; не кажется враждебным или обиженным, наоборот непозволительно спокоен и равнодушен ко всему, что я говорю. Как и всегда.       Сознание вновь пытается воспроизвести в памяти хоть один момент, когда я могла видеть его где-нибудь раньше, но тщетно. Может быть, мы ездим на одном автобусе или он придержал мне дверь в кафе, когда я спешила позавтракать перед работой. Может, мы ходим в один магазин или он выгуливает собаку в парке, куда мы часто ходим с братом на пикник. Может, мы учились в одной школе или он знает кого-то из моих друзей, и мы на самом деле знакомы через несколько рукопожатий – сколько их нужно, чтобы считаться приятелями?       Мой спор с подсознанием заканчивается ровно в тот момент, когда я останавливаюсь у прилавка с медикаментами.       В аптеке почти пусто: только скучающий провизор и молодой парень, стыдливо сжимающий в руке упаковку презервативов. Из колонок тихо играет песня The Police, и в сравнении с хитом Ван Халена она кажется уже более подходящим под момент саундтреком.

«Я надеялся, что не проснусь этим утром, Жизнь была проще, когда она была скучна.»

      Выискиваю нужные названия среди десятка разноцветных коробочек и стараюсь вспомнить нужную дозировку; Викодин и последняя упаковка Лазикса – только малая часть из того, что прописал врач, и все, на что в данный момент у меня есть деньги.       Я стараюсь удержать все в одной руке, попутно доставая кошелек из кармана, когда Себастиан внезапно оказывается рядом, совершенно озадаченный и возбужденный. — Сделай вид, что говоришь по телефону, чтобы тебя не приняли за умалишенную, — тараторит мужчина. — С чего бы вдруг? — грубо бросаю я, и, когда на меня устремляется две пары удивленных глаз, я делаю, как он сказал. — Черно-белое фото в бардачке – это твой брат? — Ты лазил у меня в машине? — Просто ответь, — вздыхает он. — Да, это Давид. К чему такой резкий интерес? — Я знаю его! — восклицает Себастиан. — Вернее, я его видел, и, кажется, понимаю, почему между нами образовалась эта связь.       Я недоумевающе хмурюсь. — Между нами нет никакой связи. — Ты понимаешь, о чем я. Если тебе угодно, то я знаю, почему таскаюсь именно за тобой. — Теперь звучит правдоподобнее.       Я направляюсь к кассе и кладу лекарства на прилавок перед провизором. Она с опаской поднимает на меня взгляд и начинает подносить каждую коробку к сканеру, чтобы пробить цены. — Я знаю человека, который накачал твоего брата до полусмерти, — не унимается мужчина.       Я слишком резко смотрю на него, что со стороны выглядит ужасно странно, но вовремя останавливаю себя от возмущенной реплики. — Оплата наличными, — предвидя вопрос девушки, говорю я.       Кладу на стойку несколько купюр и забираю лекарства, больше не произнося ни слова. Слышу за спиной дежурную фразу вроде «Спасибо, доброй Вам ночи» и под еле слышный звон колокольчиков над дверью выхожу из аптеки.       В машине тепло и снова играет The Police – возможно, день будет не так уж и плох. «Я знаю человека, который накачал твоего брата до полусмерти», – крутится у меня в голове. Повторяется снова и снова с той же зловещей интонацией, с какой несколько минут назад мне это сказал Себастиан. Я пытаюсь выдавить из себя хоть толику радости, ведь это отличная новость – я могу найти человека, виновного в том, что мой брат лежит без сознания третьи сутки. Но чувствую только страх. Если он смог сделать то, что сделал, что мешает ему сейчас внезапно появиться в стенах больницы и отключить Давида от аппарата, чтобы замести следы. Или убрать единственного свидетеля, который и так одной ногой уже на том свете – бесплотная проекция живого человека на пассажирском сиденьи рядом тому подтверждение. И второй вариант кажется мне не менее жутким, чем первый. Я злилась, хотела, чтобы он исчез и просила оставить меня, но не желала ему смерти уж точно. Возможно, даже немного привыкла, хоть и отказываюсь это признавать, но познакомься мы при других обстоятельствах, – будь он осязаем и не так навязчив – он бы точно понравился мне больше. — Люблю их песни, — внезапно говорит мой незримый попутчик. — Так ты скажешь мне, кто это был?       Мужчина смотрит на меня в упор; не моргает, словно думает о чем-то совершенно другом, о чем только-только вспомнил, возможно, взвешивает все “за” и “против”, а затем несколько раз кивает. — Выглядишь хуже, — подмечаю я, когда вижу, как его тело пробирает мелкая дрожь. — Не обращай внимания, — отрешенно бросает он, — нужно ехать сейчас, чтобы ты успела в больницу. Здесь недалеко, я покажу.       И мы молча едем по полупустым улицам, сворачивая на сомнительные гравийные дороги и в узкие проезды между старыми домами, похожими на те, что показывают в фильмах про гетто. На фоне звучит гитарное соло, партия на барабанах и глубокий бас где-то между строк, а я мельком замечаю, как Себастиан подпевает одной из самых знаменитых песен несменной сегодня группы.

«Сказал я своё слово и не буду повторяться, Но если ты не сможешь, то уйду я неизбежно.»

      Волнение охватывает меня в полной мере, когда он просит припарковаться у дороги и заглушить мотор. Нарушить наступившую тишину кажется неправильным, поэтому мы молчим; я чувствую, как кровь приливает к лицу, как весь жар концентрируется на впалых щеках, лбу и даже вокруг глаз, отчего все, что я вижу перед собой, внезапно теряет резкость. Мне дурно. Это что-то вроде панической атаки, думаю я, когда ощущаю весь контраст перепада температур, касаясь ледяными руками горячего лица.       Учащенный пульс заставляет меня думать, что сердце бьется в каждой клетке моего тела и буквально в каждом отделе мозга, будто оно у меня не единственное, а их тысячи – тысячи сердец, если не миллиарды, и все бьются в унисон. И каждое так и норовит выскочить, взорваться, лопнуть, не имея возможности справиться со всем напором крови, которая буйным потоком вновь разливается по всему телу, пробирая мелкой дрожью до костей, заставляя меня почувствовать, какой на вкус страх. — Все в порядке? — шепчет Себастьян, видя мое бледное лицо и блестящие капли холодного пота на нем.       Я игнорирую его вопрос. Шумно выдыхаю и с напускной уверенностью смотрю в его прозрачные глаза, бормоча: — Кто он?       Ему не нравятся мой тон, моя внезапная смена настроения и то, насколько сильно я пытаюсь выглядеть невозмутимой. — Прежде чем я расскажу, пообещай мне кое-что… — Не беспокойся, никто не узнает, что ты сдал его, — перебиваю я.       Мужчина слабо улыбается. Отворачивается к окну буквально на секунду, а после снова смотрит на меня, поджав губы. — Это последнее, о чем я беспокоюсь, поверь, — он печально переводит взгляд на красный кирпичный дом через дорогу. — Я прошу тебя не лезть туда одной. Не пытаться самой все решить. Не нужно играть в героя, пожалуйста.       Мне становится не по себе от того, насколько жалобно звучит его просьба. Я хочу сказать, что он может пойти со мной, но только спустя мгновение понимаю, что не может. Он ничего не может, потому что он даже не здесь. Он в больнице, с пластиковой трубкой в трахее, с десятком капельниц, мирно лежит и вряд ли даже слышит, как прибор монотонно считает количество ударов его сердца. — Обещаю, — все, на что у меня хватает сил.       Себастиан нервно перебирает пальцы, пытаясь собраться с мыслями. Несколько раз кивает сам себе, а после вновь смотрит на злополучный дом из красного кирпича и начинает: — Его зовут Трэвис, — его голос дрожит. — Еще во время учебы он толкал травку и задорого продавал парням из средней школы обычный аспирин, выдавая его за экстази. Потом решил, что этого мало, стал искать тех, кто может достать ему что-нибудь поинтереснее. И нашел, — он тяжело вздыхает. — Чаще всего это были таблетки: ему нравилось экспериментировать, смешивать их и проверять на девчонках, которые приходили на вечеринки в колледже. Иногда и на парнях. До сих пор это его фетиш: накачивать молодых ребят, а после делать постыдные фото на полароид – как будто на память, потому что под тем, что он им дает, они почти что тряпичные куклы. Как посадишь, так и будет сидеть.       Я не знаю, стоит ли что-то говорить или лучше вообще воздержаться от комментариев сейчас, потому что вся эта история звучит слишком отвратительно и мерзко. Хоть и в полной мере объясняет то, что случилось с моим братом. — В этом доме куча доказательств: его дом – одно большое доказательство, если честно. — Для человека, который просто его видел, ты знаешь слишком много. — Ты права, — он смотрит прямо мне в глаза и с горечью добавляет: — он мой брат.       Внутри все переворачивается. В одно мгновение сжимается, а после буквально разрывает грудную клетку изнутри. Не рушится по кирпичику, не падает как костяшки домино один за другим, а разом превращается в руины. И мне не хватает эмоций, чтобы описать, насколько сильно мне хочется ненавидеть человека перед собой или то, что от него осталось. — Ты…— бормочу я. — Я не имею никакого отношения к тому, что произошло. Поверь мне! — восклицает он. — Я видел их вместе около бара, где Трэвис со своими парнями часто ищет таких заблудших, как твой брат: молодых ребят из университета, которые не против попробовать что-нибудь новое, — он проводит руками по лицу и продолжает: — Я не накачивал Давида, не трогал его и даже не общался. И с Трэвисом я не общаюсь уже больше семи лет. То, что я рассказываю тебе о его нынешней жизни, – слова тех, кто вращается с ним в одних кругах. — Проваливай, — шепчу я, а после срываюсь на крик: — Проваливай и никогда больше не появляйся в моей жизни! — Послушай… — Я услышала достаточно, — я прикрываю лицо руками, пытаясь унять дрожь. — Ты выполнил свою священную миссию и можешь покоиться с миром, Себастиан. А сейчас я хочу, чтобы ты исчез.       Я резко поворачиваюсь в его сторону, чтобы вновь увидеть этот жалобный взгляд, пристыдить за него, сказать, что презираю и в тысячный раз повторить, чтобы он держался от меня подальше, но его больше здесь нет. На пассажирском сидении пусто – только измятая фотография Давида, которая раньше лежала со всем барахлом в бардачке.       Едва нахожу силы, чтобы записать адрес на обратной стороне старого аптечного рецепта, а после почти на автопилоте добираюсь до больницы. «Поверь мне!» – эхом отдается у меня в голове, и мне еще никогда так сильно не хотелось верить человеку. Я бы сказала, что разочарована в нем, но это не так: разочаровываются те, кто ждет чего-то и не получает ничего, а я не ждала. А если бы ждала – это было бы только моей проблемой.       Я провожу около получаса в палате брата, мыслями находясь далеко отсюда. Верчу в руках старую кассету с лучшими песнями The Police – отец всегда включал одну из них на автомате в кафе или заказывал у парней, которые выступали на сцене единственного сносного бара в нашем квартале. Смотрю как блестит и переливается пленка в холодном больничном свете и думаю о том, как было бы хорошо, если какие-то моменты из нашей жизни можно было бы так же легко перемотать обратно: окончание школы, ужин с родителями за пару дней до отъезда в университет, первый концерт Давида, день, когда мне подарили мой серый Форд, и еще миллион менее приятных моментов, вроде разговора с Себастианом, который закончился совсем не так, как должен был.       Предательством здесь и не пахнет – он никого не предавал, выложил мне все, как есть, даже указал на место, куда мне просто нужно направить наряд полицейских, а я отплатила порцией недоверия и невесть откуда взявшегося гнева. Я бы могла оправдать себя тем, что устала от лжи, которая каждый раз приводит к краху, – я вижу, в каком состоянии Давид, и знаю, о чем говорю, – но не буду.       Останавливаюсь на пороге палаты, где должен лежать Себастиан, но вижу только пустую койку и аккуратно сложенное постельное белье. Ни намека на то, что еще утром здесь был кто-то. — Парня увезли около часа назад, — печально бормочет санитарка и оставляет в лотке у кровати карту нового пациента. — Бедный.       Она выходит из палаты и вместе с отвратительным ароматом духов забирает весь воздух из моих легких.       Именно это чувствуют люди, которые не успевают попрощаться с кем-то перед смертью? Мгновенное опустошение? Даже если ты знал человека меньше недели, ты чувствуешь эту растущую в груди дыру? Винишь себя, спрашиваешь почему?       Я пропускаю стадию отрицания и сразу чувствую злость: на себя, на него, на все обстоятельства, из-за которых мы стали знакомы. Недоумеваю, почему так неожиданно больно думать, что его больше нет. Смотрю на кассету у себя руках и почти слышу, как он поет те две строчки из песни – это похоже на галлюцинацию, зловещее эхо, видение, которым для меня все это время был он сам. — Жалко парнишку, — бормочет кто-то у меня за спиной.       Я сжимаю кассету в руках – ее пластиковый корпус трещит, но не ломается – и разворачиваюсь, чтобы ответить что-нибудь очередному санитару или медбрату, но вижу перед собой Себастиана. Оперевшись на дверь, он держится рукой за стойку с капельницей, и глупо улыбается; бледное лицо кажется почти прозрачным в свете больничной лампы, и только темно-коричневые круги под глазами и безобразно потрескавшиеся губы придают ему немного цвета. — Ты… — Не проси меня исчезнуть, — перебивает он, ухмыляясь, — я уже так не умею.       Я подхожу к нему слишком близко. Осторожно касаюсь плеча, чтобы убедить себя в том, что сейчас он реален. Человек из плоти и крови, а не доброе привидение из моего кошмара. Смотрю ему в глаза и не могу найти слов, чтобы хоть как-то отреагировать на его колкость. — Это мне? — мужчина смотрит на кассету у меня в руках. — Подарок на второй день рождения? — Что-то вроде того. — Эй, разве ты не видишь меня, стоящего здесь? — хрипло протягивает он. — Я прислонился спиной к магнитофону.       Я удивляюсь тому, откуда у него столько сил после выхода из комы, хотя понимаю, что это скорее неоправданное геройство; скоро его найдет кто-нибудь из персонала и отчитает, как маленького мальчика, но пока он здесь, такой уставший и беззащитный, протягивает руку и берется за кассету так, что наши пальцы соприкасаются. — Не исчезай, — жалобно бормочу я.       Не прошу прощения, не пытаюсь объясниться, а он и не ждет на самом деле: смотрит на меня с высоты своего роста, едва наклонив голову, и с легкой улыбкой на губах. — Не волнуйся, — он накрывает своей ладонью мои руки, все еще держащие край кассеты, — мне понравилось быть твоим пленником. К тому же, надо наконец разобраться с дверью с заправки. — Пленником? — Ты держала меня в машине и выбивала показания! — восклицает он, почти смеясь.       Я качаю головой, сдерживая улыбку. — Если сейчас я тебя ударю, кулак уже не пройдет насквозь, ты ведь помнишь?       И теперь он смеется вслух, кашляет, но не прекращает смеяться. И в этом смехе я чувствую покой, чувствую, что с этого момента все должно наладиться. Ведь если даже заложник бесплотного тела смог вновь вернуться в свою осязаемую оболочку, то нет ничего невозможного в этом мире.