завтра будем жить

Коля думает, что она не замечает. Он всегда старается держаться, не показывать, как ему плохо. «Мой упрямый, мой славный», – думает Люда ласково. Она редко говорит это вслух, и без того щеки горят всякий раз, когда они встречаются взглядами. И он тоже о многом не говорит. Но она все равно видит. Видит, как темнеют его глаза, и как глубокая, вертикальная морщинка прочерчивает гладкую кожу меж густых бровей. Украдкой Коля дотрагивается до висков, трет их, словно невзначай, словно бы виски не ломит до слез, словно бы это простой жест, который совсем ничего не значит. Он всякий раз отворачивается в сторону, когда приступ боли – который уже по счету – сжимает его голову в тиски. Это осталось с ним навсегда. И врачи лишь разводят руками. Возможно, говорят они, эти боли – лишь воспоминание, фантом, или, как угодно, отзвук многолетней трагедии. А воспоминания не вылечить ни одним лекарством. Но кое-что Люда умеет. Она не задает Коле вопросов, не спрашивает, что случилось. Она слишком хорошо его понимает. Поэтому Люда молча подходит к нему, обнимает крепко-крепко, и прижимается лбом к его плечу. Так, рядом, вместе, можно выдержать многое, очень многое. Им ли не знать. Теплыми пальцами она касается его волос, и мягко, осторожно, почти невесомо перебирает его пряди. Так Коле становится легче. Люда видит, как светлеет его лицо, а это значит, что боль отступает. И все вновь становится, как прежде. До следующего раза. А порой, в самые темные – чаще зимние, морозные – ночи, он просыпается со сдавленным криком. Сломанными дрожью руками он цепляется в одеяло, кутается в него. В такие ночи и Люда не спит. Потому она все слышит. Но делает вид, что только проснулась. Она поворачивается к Коле, мягко касается его лица. Горячей ладонью гладит скулы, тихо шепчет, успокаивая. Приподнимаясь, она садится в постели, и он кладет растрепанную голову на ее коленки, и она гладит его волосы, склоняется над ним, смотрит в его темные, блестящие глаза. Они молчат, они слишком хорошо понимают друг друга. За окном, дребезжащим тонко, свистит резкий, порывистый ветер, пока Люда невесомо, кратко целует Колю. Она целует его нахмуренный лоб, разглаживая его, целует скулы с алеющим послесонным румянцем, целует приоткрытые, мягкие губы. Она смущенно улыбается, когда он шепчет ей едва слышно: – Только знала бы ты, Люд, как сильно я тебя люблю. Только бы ты знала… Он ловит руками ее косы, держит в ладонях так бережно, словно они очень хрупкие, словно он может сломать их неосторожным движением. Когда он касается поцелуем ее волос, когда он вдыхает их запах, Люда вспыхивает еще сильнее. Ее рука замирает, и она кусает губы, глядя на него. Как бы она хотела уметь говорить так, как это делает Коля. От слов его в ее груди разгорается пожар, и щекам становится жарко-жарко. Нет, она так говорить не умеет… Он открывает глаза, словно услышав ее мысли, и они встречаются взглядами. Ее ладонь покоится на его груди, прямо напротив сердца. Порой она все еще не может поверить, что все обошлось. Что они в теплой комнате, что за окном совсем другая зима – не такая страшная, как там, в горах, вдали от людей, и что она чувствует – прямо там, за тонкой тканью майки – стучит беспокойное, влюбленное сердце. Но оно стучит, бьется в ее ладонь, и она успокаивается. Все будет хорошо.