завтра будем жить

Люда с улыбкой смотрит, как Юрка Дорошенко чистит мандарин. Острый цитрусовый запах плывет в прозрачном, морозном воздухе. И кажется, будто бы здесь, в дебрях тайги, под пологом звездного неба расцветает тот особый, новогодний дух. Праздничное настроение ощущается под кожей колкими пузырями шампанского. Благодаря ему Люда чувствует себя легкой, веселой и словно бы немного опьяневшей. Благодаря ему или благодаря спирту, который все еще плещется на дне ее кружки. Она так и не смогла допить его до конца, слишком уж горьким он был. Когда Юрка говорит, что долек в мандарине всего восемь, и кто-то среди них – лишний, Люда чуть хмурится, но приподнятое настроение не покидает ее. Она все еще улыбается, но уже больше растерянно. Почему Юрка так сказал? Его взгляд, тяжелый и мрачный, прикован к Игорю. В его глазах ясно читается обвинение. Неужели он уже знает, что Зина влюблена в Игоря? Хотя, вздыхает Люда, не то, чтобы это было секретом… Как бы не случилось чего, тревожно думает она, кутаясь в штормовку. Сейчас не время и не место для ссор. И ей искренне жаль Юрку. Она видит, какой грустный он в последнее время, и как смотрит, словно брошенный щенок, вслед Зине. Только вот ничего не поделать, заключает Люда. Сердцу не прикажешь. Остается лишь ждать, когда утихнет боль. Люда верит, что желания, загаданные в день своего рождения, сбываются. И если это действительно так, то лучше бы Юрке пожелать забыть Зину. Неугомонный Юра Кривонищенко разбавляет неловкую атмосферу. От его беззаботного голоса всем словно бы становится легче дышать. Беспокойство отпускает Люду, и она улыбается. По крайней мере, сейчас гроза миновала. На самом деле, ей не так важно, как поделят несчастный мандарин. Но будет забавно посмотреть, что предложат ребята. Но после, когда свое слово берет Коля Тибо, она понимает, что это – совсем не забавно. Люда смотрит в спокойное, улыбчивое лицо Коли, который важно заявляет ей об этой злосчастной дырке, уже набившей оскомину, и совсем, совсем не жалеет о том метко брошенном снежке. Она бы и сейчас его бросила, но это так глупо будет, и так по-детски. Лицо Люды горит, она чувствует, что предательский румянец разливается по коже до самой шеи. К глазам подступают жгучие слезы. Сглотнув ком, она онемевшими губами говорит растерянно: – Вообще-то, я этот мандарин с самого начала в своем рюкзаке несла. – Обида душит ее, и она торопливо добавляет. – А знаете, ешьте его сами. И срывается с места. Здесь она не заплачет. Не покажет этому…этому… Люда не находит слов. Этому павлину! – наконец придумывает она. Она не покажет этому павлину, как задели ее его слова. Неужели он думает, что это смешно – так ее мучать? Вдохнув полной грудью чистый воздух, Люда стрелой залетает в палатку, находит иглы с ниткой и спешит починить треклятую палатку. Потом она обязательно выскажет Коле, что она о нем думает. И совсем не постесняется в выражениях! И пусть только попробует подойти к ней сейчас со своими глупыми извинениями. Она тогда его самого к палатке пришьет! Представив, как Тибо торчит у палатки, крепко-накрепко к ней пришитый, Люда уже было смеется, но игла соскальзывает с плотной ткани, и колет ей палец до крови. Она видит, как на коже выступает рубиновая капля, и слизывает ее, чувствуя соль на языке. Боль от ранки яркая, но не сильная. Однако этого – или, может, впечатлений в целом – хватает, чтобы сорваться в позорный плач. Так Люда бы и плакала, если бы вдруг не заметила маленькую, едва виднеющуюся фигурку вдалеке. Она завораживает ее, и поначалу Люда даже не верит тому, что видит. Но нет, силуэт ребенка в зимнем лесу столь же реален, как и ранка на ее пальце. Тогда Люда, изумленная до предела, забывает и о палатке, и о мандарине, и даже о Тибо.