Призрак в конце коридора

      Петунья Эванс никогда не была милым и приятным в общении человеком, даже наоборот — чтобы поговорить с ней, неподготовленному требовался флакончик нашатыря или пачка парацетамола. Впрочем, думала Лили, поправляя бадлон перед зеркалом и поглядывая на стол, где лежало незаконченное письмо домой, порой пачка парацетамола требовалась и ей самой. Болезнь Лили так сказывалась или Петуния просто ревновала родителей, но дома она всегда пребывала в состоянии тучи перед грозой — никогда не знаешь, когда загрохочет. Больше всех доставалось обычно Лили; сама она давно к этому привыкла и на Петунью почти не обижалась — даже лёгкая грусть грозила весьма тяжёлыми последствиями. Да и Петунью можно было понять. Трудно совсем не ревновать, когда с младшей сестрой, так носятся. Лили старалась быть милой и понимающей, пробиваясь через нарастающий между ними ледок, но уезжая, она в ответ на обещание писать получила лишь многозначительное «хмм» и поджатые губы. Воодушевляющий ответ.       И всё же в письме Лили оставила и несколько строк для сестры — ей правда было интересно, действительно ли этот Вернон, похожий на моржа в жилете, готов назначать дату свадьбы. Честно говоря, хоть ей и не хотелось в этом признаваться, Вернон ей был крайне малосимпатичен — и она надеялась, что этот роман ничем не кончится, а Петунья найдет себе кого-то, кого она действительно заслуживала. Но думать так было нехорошо, потому что сестра выглядела наконец-то довольной — Лили вздохнула, одернула брюки и вышла в коридор: уже звонили завтракать.       Утро было ясное, солнечное, во всём доме окна открыли настежь — по коридорам гулял лёгкий приятный ветерок, а в столовой люстры разбрасывали повсюду яркие брызги света, отражавшегося в их хрусталиках. Все были сонными, усталыми после рабочей недели и довольно-ленивыми. Один Северус склонился над своей тарелкой так, что волосы едва не падали ему в яичницу, и смотрел мрачнее тучи. Рядом с его чашкой стоял маленький флакон, полный зеленоватой жидкости. Опять не спал всю ночь из-за кашля, догадалась Лили. Северус упорно отказывался идти в медпункт, несмотря на то, что в последние недели ему стало хуже. Он уперся, что это просто недолеченный с зимы бронхит, никак не связанный с Эм-Тринадцать, и не признавал никакого лечения кроме народной медицины и отваров своей мамы.       Лили вздохнула, считая до пяти, прежде, чем что-то ему сказать. Когда они были младше, он казался ей страшно умным, серьезным — все его флакончики и баночки с отварами и настойками казались внушительными. Но время шло, они взрослели, а Северус по-прежнему держался за свои флакончики, хотя, при всем уважении к его маме, если бы они помогали от Эм-Тринадцать, он давно был бы здоров. И чем дальше, тем больше это упрямство начинало раздражать. Лили боролась с этим чувством, как могла, Северус был ее лучшим другом, а друзья друг друга поддерживали... Обычно. Нет, он тоже ее поддерживал, само собой — она привыкла к тому, что у него сложная семья, и он обычно ворчит, главное же, что он заботится... Бывают сложные люди, Северус из таких, это же не делает его плохим.       И все же его упрямство и нежелание признавать чужую правоту порой были очень раздражающими.       — Доброе утро, — заметила Лили, садясь рядом с ним и придвигая тарелку поближе. — Как ты себя чувствуешь?       Северус выглянул из-за спутанных волос — несмотря на то, что в Реддл-холле, о счастье, было вдоволь горячей воды, он ходил как дома. Может, еще не догадался? Сама Лили была в восторге от возможности принимать теплый душ каждый вечер, и торчала в ванной по пятнадцать минут, млея от удовольствия: дома за это пришлось бы выслушать целую лекцию о счетах за газ. И вода здесь была намного лучше — волосы от регулярного мытья стали мягче и посвежели. У Северуса на плечах белели крохотные хлопья. Лили было больно на него смотреть, но не предложишь же ему свой шампунь, обидится. Она сделала еще вдох.       — Нормально, — бросил Северус и, едва Чарити отвернулась, вылил половину флакончика в свой чай. Потом он все-таки повернулся к ней полностью и нахмурился: — А ты? Не холодно, не простудилась? Все в порядке? Если у тебя слишком холодно, то это вредно, ты помнишь, что...       — Все отлично, у меня очень тепло, — улыбнулась Лили. Она поискала кастрюльку с овсянкой, но не нашла и потянулась к яичнице с фасолью. Над хлебной корзинкой они столкнулись руками с Ремусом, который клевал носом и испуганно вздрогнул:       — Ой, Боже, прости! Не заметил... — он зевнул и потер глаза кулаком. — Доброе утро. Ты пропустила цирк.       — Какой цирк?       — Ничего удивительного, Поттер и Блэк заставили кастрюлю с кашей полетать по всей столовой и уничтожили ковер, — торопливо вмешался Северус и бросил на Ремуса недовольный взгляд. Тот прикусил губу. — Делайте ставки, как долго Крауч будет читать им морали и причитать, как они портят чужое имущество. С него станется.       — Ну что ж, — философски заметила Лили, — может быть, это научит их бережней относиться к чужим вещам.       — Джеймса — пожалуй, Блэка — вряд ли. — Ремус мрачно расправился с остатками тоста и метнул взгляд на Сириуса. Тот ржал над какой-то шуткой Поттера с потрясающей беспечностью для того, кто только что учинил разгром. Поттер, заметив, что Лили смотрит в их сторону, замахал ей с громким: "Доброе утро, Лили!" Лили мгновенно отвернулась. Нет, Северус был ангелом в сравнении с Поттером, вот от кого ее бросало в жар — и совсем не в том смысле, в котором ему бы хотелось. У Поттера напрочь отсутствовало чувство такта, а его толстенные очки, похоже, не помогали ему увидеть, где начиналась чужая территория, куда лезть не следовало. Настроение, и без того подпорченное, стало еще хуже. Лили оперлась на руку и вяло гоняла фасоль по тарелке.       — Погода хорошая, — наконец проговорила она, глядя в окно. — Может, сходим погулять в город? А то тут сидеть все выходные...       — Да что в этом городе такого, захолустье ещё хуже нашего, — Северус пренебрежительно дёрнул плечом и откинул назад прядь, полоскавшуюся в тарелке. — И домашки у нас по горло, лучше ей заняться. — Я не против... — робко подал голос Ремус. Кажется, он и сам был рад оказаться подальше от Сириуса. — Ну, если ты захочешь, я не...       — Очень хочу, — перебила его Лили, которой угрюмость Северуса уже откровенно действовала на нервы. Одно дело было дома, где у нее были какие-никакие подруги, и ее от цивилизации не отрезало полосой леса, а здесь... Ей нужно было прийти в себя и собраться с силами.       Северус посмотрел на нее, как на предательницу. Лили не стала виниться — он сам не хочет, его право, но что же он, хочет, чтобы она тоже безвылазно сидела в поместье? — Точно не пойдешь с нами? Городок вроде забавный... — нужно было его расшевелить, он совсем забыл, что в этой жизни есть что-то кроме учебника по химии и его тетради с теориями заговора.       — Если вы вдвоем считаете, что забавляться важнее, чем учиться, то идите, Бога ради, — фыркнул Северус. — У меня другие приоритеты.       Ей пришлось еще раз сосчитать до пяти. Ладно, ладно, он болеет, он сердится, это можно понять. Но она все еще имеет право не быть рядом круглые сутки, верно? И не испытывать за это вины...       — Мы ненадолго, туда и обратно, — пообещала Лили больше воздуху. Она вытащила из кармана коробочку, где гремели таблетки; Чарити дала их наутро после приезда и велела не пропускать прием. "Терапия терапией, но мы не отрицаем достижений современной медицины".       Собралась она в самом деле быстро; гораздо дольше пришлось уговаривать Чарити отпустить их за пределы поместья. Мистер Реддл несколько дней назад спешно уехал в Лондон по делам, оставив дом на Чарити с Барти и так и не дав указаний насчёт прогулок. Узнать, что думал по этому поводу Барти, не удалось: сразу после завтрака он сослался на какие-то чрезвычайно важные и срочные дела и заперся в кабинете, где громко гремел стеклом. Судя по всему, выходить оттуда раньше обеда мистер Крауч не планировал, и Чарити осталась в одиночестве.       — Даже не знаю, Лили, — качала она головой, протирая очки. — Я сама бы вас отпустила, конечно, но вдруг мистер Реддл был бы против?       — А вы ему не говорите, он и не узнает, — предложила Лили, но Чарити только руками замахала:       — Нет, ни в коем случае! Он же нам доверяет, мы не можем его обманывать… И все-таки что же мне с вами делать?       — Да ничего с нами не случится, мы совсем ненадолго. Ну вы подумайте, мы же столько лет сами с этим справлялись и живы до сих пор, одна прогулка нас точно не убьет.       Может, будь с ней Барти, всё сложилось бы совсем иначе, но одна, без всякой поддержки и совета, Чарити в конце концов сдалась.       — Ладно, идите, под мою ответственность. Осторожней там, приглядывайте друг за другом, не забудьте успокоительные которые мы вам дали. И пальто возьмите, холодно! — крикнула она, когда обрадованная Лили побежала сообщать Ремусу хорошие новости.       Пальто оказалось кстати: несмотря на ярко сияющее солнце, в лесу было ветрено. Исполинские ели мерно покачивали густыми лапами, золотостволые сосны задевали верхушками редкие облачка. Снизу с полей долетал сладковатый запах вереска, Лили жмурилась и жадно вдыхала его всей грудью. Вереск пах домом. До их старого коттеджа на побережье отсюда были сотни и сотни миль, но она чувствовала себя так, словно и он, и море спрятались за поворотом дороги. Хотелось забыть про всё, побежать прямо по траве, по этой нежной лиловой дымке, а потом упасть в цветы и смотреть в высокое-высокое, пронзительно синее небо — такого неба в Англии она никогда не видела. Лили и не думала раньше, что так соскучилась по Шотландии, по её холмам и лесам, по этой удивительной свободе, которой здесь словно был пропитан сам воздух. Ей вспомнился их отъезд в Коукворт: она была совсем маленькая и совершенно не понимала, зачем куда-то уезжать из дома, ведь здесь им было очень хорошо! Мама билась над ней всё утро, уговаривала её и так и этак, но малышка Лили была непреклонна — сидела на ящике, куда должны были сложить их с Петуньей игрушки, и никому не давала к нему подойти. Петунья ворчала, что надо было просто её отшлёпать, да и дело с концом, однако её никто не слушал, и она злилась еще больше. У Лили уже дрожали губы, ей хотелось плакать от грусти и несправедливости — ей не нужен был другой дом в городе, где пыльно и шумно, и нет никакого моря. Тогда папа взял её на руки, серьёзно посмотрел в глаза и сказал: «Запомни, малышка, можно увести шотландца прочь от гор и моря, но нельзя унести горы и море из его души. Они всегда будут с тобой». А потом надавил на ее носик-кнопку, и Лили, не выдержав, все-таки заулыбалась и согласилась собирать вещи.       Где-то среди густых шотландских лесов взрослая Лили тоже улыбнулась. Папина мысль, неверное, была единственным, что помогло ей тогда прижиться на новом месте и не горевать целыми днями по потерянному дом, потому что, видит Бог, грязный, шумный, вечно задымленный и промозглый Коукворт Лили терпеть не могла. Ей всегда там было плохо, и в шесть, и в шестнадцать. Спасение оставалось только в слепой детской убежденности, что она обязательно вернется домой, и чутьё её не подвело: дом встретил Лили как старого друга, цветущими полями и светлыми надеждами. А впереди, ясное как летнее небо, виднелось счастливое будущее.       За всем этим сиянием она совсем позабыла о Ремусе, который неторопливо шагал рядом и во все глаза таращился на лес, словно встретил бог весть какое чудо. Лили только улыбнулась его изумлению — городские ее вечно удивляли. Впрочем, чего было ждать от человека, никогда не видевшего вживую леса? В этом своём упущении Ремус сам вчера признался, когда после ужина Алиса заспорила с Поттером о том, как правильно ставить палатку в лесном походе. Признание вышло очень неожиданным, Лили была уверена, что Ремусу не нравится говорить о себе и своей старой жизни в Кардиффе. Если кто-то задавал ему вопрос, он мгновенно тушевался и либо отмалчивался, либо отбивался какими-то общими безликими фразами; по доброй же воле от него нельзя было услышать ни словечка. Кто-то — кажется, это был Сириус — не без ехидства предположил, что у него просто позорное прошлое, о котором ему стыдно рассказывать.       Сириус, конечно, был тот ещё козёл, но, наблюдая украдкой за Ремусом, Лили вынуждена оказалась признать, что некое зерно правды в его ехидстве есть. Временами Ремус резко замыкался, уходил в себя, и с лица у него пропадало всякое выражение, а взгляд пустел и стекленел. Выяснить причину этих странных припадков так и не удалось: Лили знала слишком мало, чтобы предположить хоть что-нибудь, а при любой попытке узнать больше упиралась в частокол вежливых и уклончивых ответов. Впрочем, неумение и нежелание говорить о себе не мешало ему свободно говорить обо всем остальном. А еще он отлично умел слушать: ему можно было рассказывать любую ерунду, нести сущий бред, а он слушал и никогда, никогда не перебивал. Привыкшая к Северусу, который сам мог переболтать кого угодно (и часто ей оставалось только его слушать) Лили поначалу даже путалась в словах, однако подбадриваемая тихим вниманием Ремуса, постепенно осмелела, и тут же выяснила, что соскучилась по сплетням и разговорам. Из-за болезни в школе у нее так и не появилось настоящих подружек, с которыми можно было бы посплетничать за школой или позвонить и на два часа повиснуть на телефоне, как Петунья — зато теперь у нее был Ремус. Он, конечно, то и дело краснел и бормотал, что это нехорошо, но Лили по глазам его видела, что он сам изголодался до сплетен.       Вчера вечером они сидели в гостиной (девочкам и мальчикам запрещалось один на один находиться в чьей-то комнате, что Лили крайне раздражало, а Ремуса смущало) и болтали вплоть до отбоя, пока он рисовал что-то у себя в блокноте, а она довязывала себе новые теплые гетры на зиму. Дома никогда не было настоящих проблем с деньгами, как, например, в семье Северуса, которому, сгорая от стыда, приходилось носить в школу мамины блузки вместо нормальных рубашек — но и лишних денег никогда не было, и Лили быстро приучилась вязать все, что ей было нужно. За этим делом они наговорились так, что сегодня шли в полном молчании, иногда только перебрасываясь коротким взглядом. Дорога выманила их в поля, при свете дня оказавшиеся ещё просторней, провела мимо ещё зелёных изгородей и исчезла под булыжниками мостовой. И сразу тишину разбил многоголосый гул, аромат вереска уверенно заглушили запахи нагретого железа и асфальта, краски и уличной пыли. Поток гуляющих подхватил ребят, донес до широкой Виктория-стрит, вытолкнул на площадь, полную толкотни и суматохи. Здесь звякали старомодные колокольчики над дверями магазинов, кричали женщины, под ногами путались девочки в расстёгнутых пальтишках и мальчики в залихватски сдвинутых набок кепках. После величественного, чопорно-тихого Реддл-холла у Лили голова пошла кругом от этой суеты.       — Считай меня ворчливой старушкой, но по-моему тут слишком шумно, — рассмеялась она, глядя на толпу сквозь пальцы, чтобы глаза привыкли к пёстрой площадной круговерти.       — Оглохнуть недолго, — Ремус приподнялся на носках и смотрел поверх голов, будто что-то искал. На секунду глаза у него странно блеснули, и тут же погасли вновь. — Поищем место потише?       Первый же прохожий с готовностью объяснил, как добраться до городского книжного, и Лили бодро потащила Ремуса в указанный переулок. Стены домов в нём лепились друг к другу, стягивая переулок каменным корсетом, мостовую покрыл ковёр из размокших окурков и старых газет. Возле дверей околачивались подростки — почти все с сигаретами, в кожаных куртках, у кого-то даже были самодельные нашивки, вроде логотипа Sex Pistols; к ним под порывами ветра жались хихикающие девчонки. В спину Лили кто-то намекающе свистнул, раздался смачный шлепок.       — Вот это па-а-авезло! — заметил не слишком-то трезвый голос. — Где такую цыпочку отхватил?       — Слышь, полосатик, красотками делиться надо! — загоготал другой, когда Лили инстинктивно отступила ближе к Ремусу. Он положил ладонь ей на плечо и не оборачиваясь процедил:       — Это не ваше дело.       И словно спичкой чиркнул рядом с пороховой бочкой — мальчишки зашевелились, по переулку прокатился недовольный гул. Нетрезвый голос рассердился:       — А ты страх не потерял, урод? Сунулся в наш переулок и ещё будешь собачиться? С твоей рожей надо сидеть тихо и носа на улицу не показывать!       Лили сердито развернулась и взглянула в пьяные глаза говорившего. Ее всю как туманом, окутал гнев. Мама говорила не связываться в выпившими и особенно с мужчинами, и особенно, когда их больше, но Лили была слишком зла. К тому же никто не смел называть Ремуса уродом.       — А ты не хочешь придержать свой язык, а то он больно бойкий! Надрался с утра пораньше, и решил, что можешь на людей нападать за здорово живешь? Хочешь, я позову полицейского, и мы проверим, хватит ли у тебя и тогда смелости?       — Лили, ты с ума сошла! — Ремус вытаращил глаза в полнейшем ужасе, схватил ее за руку и поволок за собой, потому что сама идти она не хотела. В спины им летели неприличные крики и ругань, что-то просвистело в воздухе. — Лили, быстрее, пока они с окурков не перешли на кирпичи, я тебя умоляю!       — Да как они… да что они… сами они уроды, черт бы их побрал, — у неё не хватало слов описать злость, клокотавшую внутри, грудь болезненно распирало, но из хватки Ремуса было не вырваться, и она волоклась за ним, как тряпичная кукла, только гневно дыша. Воздух в переулке стал липким, как чьи-то грязные пальцы; Лили помотала головой, чтобы поменьше чувствовать эти противные прикосновения.       Ремус не выпускал её, пока они не оказались на совершенно другой улице, куда чище и просторней. Там он посадил Лили на скамейку возле какого-то магазинчика, а сам привалился к стене и пощупал затылок. Из его волос вывалился окурок, и Ремус тихо ругнулся себе под нос. Потом посмотрел на Лили — он выглядел так, словно ему сказали, что Земля плоская.       — Ты... ты там... что это было там? — наконец выдохнул он.       — Ремус, то что я не произношу слов, которые ты бормочешь, когда ударяешься о дверь пальцем, не значит, что я их не знаю, — нервно усмехнулась Лили. — Я полжизни провела в Коукворте, это рабочий городок. Представляешь себе атмосферу?       — Да уж, представляю... я сам вырос в таком районе. Но... они же... они были пьяные, зачем ты к ним полезла? Это же самоубийство!       — Жизнь когда-то должна была разбить их розовые мечты, что с девчонкой можно говорить, как хочешь, и она будет это глотать. И что можно просто угрожать тем, кто не желает терпеть такое хамство. Наверное, было глупо, но... — Лили было неловко об этом думать, но в тот момент она понадеялась, что парни не рискнут лезть к высокому Ремусу и посчитают его шрамы следами уличной драки. Хотя вид у него сейчас был совсем не угрожающий, совсем наоборот.       — Ты... — он покачал головой, — у меня нет слов. Может, это было опасно, но это было круто. Чертовски круто.       — Спасибо, я стараюсь, — Лили пожала плечами и протянула ему сжатый кулак. Ремус сперва глянул на него недоуменно, но все же спохватился и стукнулся с ней. — Они в тебя ничем не бросили?       — Только окурком в волосы... повезло, что потушенным, — и Ремус запоздало передернулся. Лили тут же помрачнела и пожалела, что все же не позвала полицейского, который бы наподдал этим уродам. Она откинулась на спинку скамейки и вспомнила вспыхнувшую на днях ссору между Чарли Уизли и маленькой Флер. Они все это видели, но ей до сих пор сложно было поверить, что все это случилось в действительности, а не в каком-нибудь фильме ужасов. Флер, доведенная Чарли до припадка, за несколько секунд превратилась в маленькую старушку с морщинистой кожей и каркающим голосом — ее мгновенно отправили в медпункт, и вернулась она только на следующее утро, уже в порядке, но истощенная и сонная от успокоительных. Чарли сидел от нее через стул и делал вид, что он вообще не виноват в произошедшем — Флер его демонстративно игнорировала. Остальные поохали и как-то забыли, но Лили не могла выкинуть случившееся из головы — ей было жаль девочку, да и Чарли, пожалуй, тоже: они были еще маленькими, что можно было требовать от них в мире, где взрослые люди не могли договориться друг с другом?       — Все нормально? — осторожно поинтересовался Ремус, садясь рядом. Лили пожала плечами:       — Так... задумалась. Ты же видел, как дети недавно повздорили? Мне просто очень жаль Флер, она такого не заслужила.       — А мне Чарли, я слышал, как он потом жаловался брату, что она его специально дразнит — он и так чудной мальчик, а тут еще это...       — Она его дразнит? Не наоборот? Ты уверен? — она нахмурилась, а Ремус развел руками:       — Похоже, что они... стоят друг друга. Но это ужасно — я имею в виду, они же еще совсем маленькие, и должны бороться с этим! Мистер Реддл прав, у них словно украли детство.       — Как и у нас... — вздохнула Лили, стараясь не думать о том, что если бы не болезнь, она никогда бы не оказалась в Коукворте на долгие десять лет, и ей не пришлось бы постоянно слышать в спину, что она "ведьма", потому что рыжая, и "лошадь", потому что шотландка. Ей нельзя было об этом думать, потому что эти мысли были опасны, и доктора советовали поменьше нервничать и думать о прошлом — это всегда ее злило, потому что она не могла не думать, а постоянно улыбаться и делать вид, что все хорошо, уже просто не было сил. Иногда ей казалось, что окружающие только и рады, что она всегда веселая: «Не расстраивайся, Эванс, тебе это вредно». Да вредно, но, Господь свидетель, она готова была отдать все, чтобы снова плакать и не бояться, что следующая слеза ее убьет. Она сунула руку в сумку, нащупала там таблетки, сунула капсулу под язык. Лекарство должно было успокоить, но почему-то Лили только чувствовала, как в груди все больше жжет, а в горле словно застрял комок. Может, она ошиблась с дозой? Да вроде верно все делала...       — Слушай, Рем, по-моему с лекарством что-то... — она сжала виски, потому что голова противно заныла. Ремус все понял и подхватил ее под локоть:       — Пойдем домой. Только не по той улице, поищем обход... У тебя с собой вода?       — Да, конечно, но откуда ты... Ладно, неважно...       Пошарив в сумке, Лили вытащила бутылочку и сделала огромный глоток. Вода всегда была единственным, что помогало предотвратить припадок, но в этот раз почему-то, чем больше она пила, тем хуже становилось: боль только усилилась, а кожа на лице натянулась, словно высохла. Из-за таблеток? Или чего-то еще? Думать не получалось, она сделала шаг — земля ушла из-под ног. Устояла только потому, что Ремус ухватил ее.       — Держись, держись за меня, все будет нормально... — но голос у него дрожал, и она понимала, Ремус сам себе не верит. Боль росла и росла, кожу жгло, лицо уже стало влажным, а глаза закрывало водной пленкой. Лили в отчаянии цеплялась за пальто Ремуса, чтобы не упасть, кое-как переставляла ноги и из последних сил старалась не думать вообще ни о чем кроме дороги. Шаг, еще шаг, они должны дойти, они не могут не дойти...       — Эванс? — вдруг раздался громкий голос. — Эванс, вы что...       Сквозь застилающую ее глаза пленку она разглядела смутную фигуру, которая быстро приближалась. Окрик повторился, она узнала голос Барти и, если бы могла — заплакала бы от облегчения.       — Что у вас тут творится?! — цепкие руки Барти ухватили ее. В глазах потемнело, язык еле слушался, но она прохрипела:       — Лекарство... Что-то не так... Стало хуже...       Барти шумно выругался и стал рыться в карманах. Лили, окончательно обмякшая, повисла на руках Ремуса, и каждый удар его сердца отдавался внутри нее.       — Где оно... да черт подери... вот! Открывай рот, скорее! — в горло пролилось что-то горькое, притупившее жжение в коже, но этого было мало, ей нужно было ещё, ещё… Горячая ладонь Барти сжала ей лоб, вторая нетерпеливо рванула ворот пальто:       — Не шевелись, не дергайся, Люпин держи крепче!       Он что-то хрипло бормотал, больно жал на какие-то точки, матерился сквозь зубы, но боль под его пальцами словно бы становилась меньше. Лили напряглась и замерла, слыша шумное, сбивчивое дыхание двух парней над своей головой. Казалось, что все это тянется бесконечно долго — но после каждого нажатия ей становилось все легче дышать, все проще видеть. Темнота прояснилась, и прямо перед собой она увидела бледное лицо взмокшего напряженного Барти. Тот ухватил ее за щеки, повертел лицо, пощупал что-то — и наконец выпустил, привалившись к стене. Лили чувствовала себя пустой, как выпотрошенная рыба. Прикрыв глаза, она зарылась лицом в Ремуса, который все еще судорожно сжимал ее; у него был колючий, но теплый свитер, и он еще пах карболовым мылом и утренним чаем.       — Diolch I Dduw, — шептал Ремус что-то непонятное на своем чудном языке, гладя её по спине, — diolch I Dduw, diolch I Dduw…       Лили всхлипнула и обвила его руками за талию. С Ремусом рядом было не так страшно понимать, что она стояла на краю и только что чудом не упала.       Барти вытирал руки большим клетчатым платком. Его плечи тяжело вздымались и опускались, словно он пробежал марафон и никак не мог отдышаться. Из магазинчика, возле которого они стояли, выглянула какая-то женщина с выражением тревоги на лице, явно собиравшаяся вмешаться, но Барти властно махнул рукой:       — Не переживайте, миз, всё уже в порядке. Больше мы вас так не побеспокоим — правда же, ребята?       — Да, да, конечно, — быстро кивнул Ремус. Он неловко провел рукой по волосам, и среди каштановых прядей мелькнула какая-то особенно светлая, словно выбеленная. — Простите за беспокойство.       — Да, простите, пожалуйста, мы не хотели, — повторила Лили, нехотя высунув нос из тепла.       — В таком случае мы, пожалуй, пойдём, — Барти оттолкнулся от стены и спрятал платок в карман. — Лили, ты сможешь идти сама? Или, — уголки его губ дрогнули в слабой усмешке, — я должен просить Ремуса донести тебя домой на руках, как Прекрасную Даму?       — Заманчивое предложение, но откажусь, — Лили с трудом растянула лицо в ответную улыбку. — Я в порядке.       Волосы и воротник успели промокнуть, и она поежилась, кутаясь плотнее, но тут же на плечи опустилась тяжесть: Ремус скинул свое длинное пальто и завернул в него Лили, как пирожок в бумагу.       — В лесу ветер, еще замерзнешь, — пробормотал он, а потом, подумав, нахлобучил не нее и свою огромную кепку. Правда, тут же спохватился и добавил: — Не переживай, меня проверяли, она чистая.       Барти смотрел на них почти с нетерпением, будто только и ждал возможности сдвинуться с места; Лили почти чувствовала, как его распирает от желания высказаться. И действительно, едва они отошли достаточно далеко, чтобы женщина из магазинчика не могла их слышать, он тут же потёр переносицу и с досадой заговорил:       — Ну мы же вас предупреждали! Кто мешал вам подождать, пока мистер Томас не вернётся и всё не решит?       — Барти, мы…       — Что «мы»? Вы хоть подумали, как вы рискуете? А ведь не успей я вовремя, ты бы сейчас плакал горькими слезами. Пойми, мне Поттера с Блэком хватает, я надеялся, что уж вы-то двое будете ответственными!       — Мы… я… мы думали, что раньше-то справлялись... — Ремус неуверенно попробовал защититься, но Барти только глаза закатил:       — Да, и то, что вы просто чудом дожили до своих лет, разумеется повод продолжать испытывать судьбу! Не желаю это больше слушать, с вами будет разбираться мистер Реддл, когда вернется. А теперь двигайтесь, если не хотите стоять тут до завтрашнего утра.       Лили втянула голову в плечи, потому что от голоса Барти несло ледяным холодом. Она догадывалась, что мистеру Реддлу не понравится эта история, но разве это их вина, если с таблетками оказалось что-то не так! Не будь она так измотана, она бы точно поспорила с Барти, а так ей оставалось лишь шагать за ним и прятаться в воротник пальто Ремуса от порывов ветра. Она смотрела себе под ноги, пока они шли через город, но один раз, когда Барти поторопил их, все же подняла взгляд. На секунду ей почудилось, что за углом мелькнула и тут же спряталась знакомая черная голова. Она тяжело вздохнула — даже разозлиться в этот раз не вышло.       — Что такое? — Ремус моментально обернулся к ней. — Ты в порядке, все хорошо?       Лили устало хмыкнула:       — Да ничего особенного, Сев опять решил за мной пошпионить. У него с детства эта привычка, мы даже познакомились потому, что он подсматривал за мной и Петуньей из-за кустов, и мы случайно его нашли.       — Он... что? — очень вежливо уточнил Ремус.       — Считает, что я легко попадаю в неприятности, и за мной нужно следить. Ну, — она слегка встряхнула его пальто, — в его словах есть доля истины. Ну и нельзя же осуждать человека за то, что он за меня волнуется.       — Ты так думаешь?       Лили посмотрела в его лицо, где яснее ясного было написано недоверие, натянуто улыбнулась и сказала:       — Я не могу думать иначе.       — Он тебе что, и это запрещает?       — Да нет, не он. Кое-что хуже.       Ремус не нашелся с ответом и рассеянно кивнул. Остаток пути до самого дома они проделали молча, и только уже на подъездной дорожке Ремус подтолкнул Лили локтем. На крыльце стоял Северус, и лицо у него было красное, а дышал он быстро, словно после бега. Лили только усмехнулась — она слишком хорошо знала своего друга, чтобы думать, будто ей все померещилось.       — А я ведь говорил! — вырвалось у Северуса, едва Лили поднялась на крыльцо. — Я же...       — Всё потом, Северус, всё потом, — строго прервал его Барти. — Лили сейчас нужен покой, а о подробностях спроси лучше у Ремуса.       Северус стиснул зубы и поморщился — предложение ему очень не понравилось. Барти не пустил его наверх, но Ремус провожал Лили до самых дверей спальни: на лестнице её снова зашатало, пришлось опереться о его руку. Мимо с шумом пробежал Сириус, на ходу оглушительно свистнув и проводив их громким:       — Эй, голубки, когда свадьба?       Ремус посмотрел ему в след, как человек, который разочаровался в этом мире. Лили слабо похлопала его по руке:       — Придурок он и есть придурок. Забудь.       — Уже, — откликнулся Ремус. — Тебе помочь с чем-нибудь?       — Да. Я собираюсь уснуть — не влипай в неприятности, пока не проснусь, ладно? А то по одному мы рискуем очень быстро умереть по собственной глупости.       Шутка была несмешная, но они оба рассмеялись.

***

      С того злополучного утра и Чарли, и Флёр намертво застряли у Ремуса в голове. Он позабыл про Сириуса и теперь в столовой наблюдал то за Чарли, мешающим своими локтями соседям и упрямо отказывающимся их убрать, то за Флёр, презрительно фыркавшей о каком-то «effronterie monstrueuse» с другого конца стола. При помощи Джеймса Ремус установил, что маленькая француженка считает Чарли чудовищным нахалом и абсолютным невежей. Мнение самого Чарли было намного проще. «Дура» — чётко и коротко высказался он старшему брату. Каждый из ребят свято верил в собственную непогрешимость и, судя по всему, добровольно идти на контакт с противоборствующей стороной не желал. Положение складывалось из рук вон: дети готовились воевать. Ремусу совершенно не улыбалось быть в этой войне мировым судьёй, тем более, что по части дипломатических переговоров у него всегда было неважно. Но, когда во вторник из библиотеки снова понеслась ругань, а затем позеленевший от злости Чарли умчался в башню, оглушительно хлопнув дверью, Ремус внезапно бросил недописанный реферат и побежал за ним. Почему эти дети стали ему так важны? Из-за Лили? Наверное, из-за неё. Вот только и у него самого уже не получалось оставаться в стороне. Что-то не давало закрыть глаза и отмахнуться, что-то гнало его наверх, вслед за Чарли.       Эйб Грей считал это добротой. Но Ремус знал лучше. Его грызла нечистая совесть. Грей был романтиком и идеалистом и поплатился за это. Из-за Ремуса. Теперь всё, что он мог — не допустить подобной катастрофы снова.       Перед дверью он несколько раз глубоко вдохнул и пригладил волосы. Независимому Чарли явно не понравилось бы, что о нём тревожатся и бегают, как за мал… за совсем малышом. Ну, была не была!       На стук никто не ответил. Тогда Ремус боязливо просунул голову в щель и огляделся. Чарли сидел на кровати и листал огромную книжку; одной рукой он обнимал здоровенное плюшевое нечто, похожее на смесь птицы и крокодила. Услышав скрип двери, мальчик встрепенулся и уставился на Ремуса пронзительно и недоверчиво.       — Чего тебе? — требовательно спросил он. Ремус почувствовал, как во рту пересыхает и язык прилипает к зубам. Такого тяжёлого взгляда, да ещё и у ребёнка, он никогда не встречал.       — Я х-хотел с тобой поговорить…       — Ты же Люпин, да? Мальчик-оборотень? — С трудом переборов себя, Ремус кивнул. — В книжках пишут, что вы агрессивные и опасные. Это же неправда?       Чарли отложил в сторону свой талмуд и повернулся всем телом. Обычно самого слова «оборотень» хватало, чтобы заставить нервничать даже взрослого, что уж говорить о детях. Но этот мальчишка не казался напуганным или смущённым — ему, скорей, было интересно, как натуралисту, обнаружившему в своём саду редкую бабочку. А Ремус понятия не имел, что ему ответить. Он бы с радостью кивнул и согласился, ведь в книгах чего только не напишут, однако память услужливо подсовывала сцены одну противней другой. Это он-то неагрессивный и безвредный? Чёрт, ну вот зачем он сюда пришёл, знал же, что всё пойдёт не так!       Они подождали немного, изучая друг друга взглядами. Потом ещё немного. И ещё. Первым сдался Ремус:       — Интересная у тебя игрушка, — он указал на плюшевое нечто, которое Чарли всё так же крепко прижимал к себе. Дурацкая стратегия, но лучше, чем ничего. — Кто это?       — Это мой дракон, — неохотно признался Чарли. — Его зовут Смауг.       — Смауг? В честь Смауга Ужасного?       — Это и есть Смауг Ужасный! Он такой же, как в книжке: даже дырочка на груди есть, сам посмотри!       Полный благородного негодования, Чарли спрыгнул с кровати и сунул дракона Ремусу под нос. Вблизи стало видно, что он вовсе не плюшевый, а связан из толстой шерсти, причём не слишком-то хорошо — но точно с любовью. Ремус ласково погладил Смауга Ужасного по кривоватой морде и заглянул под брюхо. Дырочка и в самом деле была: шерсть в этом месте нарочно подобрали другую, яркую. Чарли раздувался от гордости:       — Это мама вязала, а я следил, чтобы всё было как положено! А то про эту дырочку все вечно забывают!       — Да потому что читают кое-как, — вздохнул Ремус. Как же он понимал этого мальчика! — А ты, выходит, «Хоббита» любишь?       — А то! Мы его сейчас читаем, — возбуждённый Чарли ткнул пальцем в талмуд на своей подушке. Кажется, разговор свернул в правильную сторону: его лицо светилось оживлением. — Правда, я уже читал, но Смауг нет, так что я читаю для него. Жаль только, что там картинок нет, — добавил он со вздохом, — я бы посмотрел на настоящего Смауга.       — У меня есть картинки, — слова сорвались у Ремуса с языка даже прежде, чем он их осознал. Глаза Чарли так и впились в него: жадные глаза фаната.       — Правда? Откуда?       — Я сам рисовал.       — Да ну?!       — Н-ну, да, — такое повышенное внимание пугало, и Ремус не мог вести разговор нормально, выдавая исключительно невнятное смущённое заикание. — Правд-да, там только Г-гэндальф и Бильбо, но… но Смауга можно н-нарисовать сейчас!       В глазах Чарли заполыхало пламя, он радостно подался вперёд, но вдруг насупился и снова уставился с прежним подозрением:       — Ты серьёзно? Не смеёшься?       — Да с чего бы мне смеяться?       — Потому что «Хоббит» для детей, — устало, точно маленькому, пояснил Чарли. — А ты вон какой взрослый. Взрослым не интересны детские сказки.       — Ну, во-первых, не такой уж я и взрослый, — рассмеялся Ремус. — А во-вторых, не такая уж это и детская сказка. Там дальше такое началось…       — Что началось? Там было что-то ещё?       — А как же, там был «Властелин колец»! Ты не знаешь? Пойдём ко мне, покажу.       Ремус приглашающе махнул рукой. Чарли колебался: мальчик явно не привык сходу доверять всяким подозрительным взрослым. Наконец он решился и, покрепче стиснув Смауга, бочком выбрался на площадку. В комнату Ремуса он заглянул с опаской — а потом увидел полки, заставленные книгами, и потерял дар речи. Особенно его заворожило собрание Кристи, занимавшее целую полку. Ремус усмехнулся и полез наверх за Толкином и альбомом. Книги составляли добрую половину всех его вещей, если не бóльшую. Пожалуй, идея привезти их сюда всё-таки была правильной.       — Обалдеть… — выдохнул Чарли восхищённо. — И ты всё это читал?       — К сожалению, не всё, но я на пути к этому. Вот, смотри, это «Властелин колец». Хочешь — возьми, почитаете потом со Смаугом. А сейчас мы его зарисуем!       Карандаш у Ремуса всегда был наготове, специально для таких случаев. Они пристроились на полу возле кровати и занялись делом: Смауг позировал, Чарли придерживал, Ремус зарисовывал.       — Слушай, а у тебя голова не болит оттого, что ты столько читаешь? — поинтересовался Чарли, когда они добрались до крыльев. У вязаного Смауга они оказались немножко разной длины, но, к счастью, нарисовать их одинаковыми было проще простого.       — Болит временами, — честно признался Ремус, стирая вспомогательные линии. — Тогда я иду гулять, чтобы проветриться. А иногда продолжаю читать, если слишком хочу узнать, что будет дальше.       — А я и так знаю. Я все свои книжки уже читал. Некоторые даже дважды…       — И не скучно?       Чарли как окаменел. Он опустил взгляд и чётко, по слогам, процедил:       — Мне не бы-ва-ет ску-чно! Я умею себя занять, ясно? — и отвернулся, красный и сердитый. В руке у Ремуса дрогнул карандаш, на бумаге появилась неряшливая кривая.       Ну конечно, конечно, он же «Маугли», лингвималик! Как я сразу не понял? Несчастный мальчик — он ещё такой независимый, наверняка никогда не просит помощи. Вот же не повезло…       Ремус прикусил губу и хмуро потёр лоб. Если на небе всё же есть Бог, у этого придурка отвратительное чувство юмора. Дети ведь ни в чём не виноваты. Ох, скорей бы лечение мистера Реддла начало действовать, тогда все они вздохнут свободней!       Сбоку послышался странный шмыгающий звук, и Чарли вытер нос рукавом. Утешать его словами, пожалуй, было чревато — такой и фонарь может поставить. Перебирая в уме более безопасные варианты, Ремус рассеянно опустил руку в карман. Пальцы встретились с гладким и шуршащим.       — Чарли, шоколадку будешь?       Чарли быстренько ещё раз прошёлся рукавом по лицу и обернулся:       — Буду.       Шоколадка была самая вкусная на свете: ореховая. Не вот эта непонятная масса, в которой на всю плитку встретится дай бог пара стыдливо жмущихся друг к другу кусочков, а настоящая, крепкая, с цельными орехами, которыми так весело хрустеть. Ремусу это всегда помогало. Если всё настолько плохо, что хуже некуда, съешь шоколадку — проблемы, конечно, никуда не денутся, зато решать их будет уже не так грустно. Чарли, кажется, был того же мнения. Он мигом проглотил шоколад и теперь с удовольствием облизывал пальцы.       — Ну что, полегчало? — улыбнулся Ремус, убирая остатки. В ответ последовало довольное «м-м-м», не требующее никаких пояснений. — Тогда продолжим? Нам его ещё раскрасить надо!       К сожалению, задумать было куда легче, чем исполнить задуманное. Ремус неплохо управлялся с цветом, но всегда предпочитал простой карандаш всем остальным, потому не привёз с собой ничего, чем можно было бы как следует раскрасить Смауга Ужасного. Ни Чарли, ни его брат не могли похвастаться страстной тягой к искусству, а потому их арсенал художественных принадлежностей был ещё меньше — он попросту отсутствовал. Совместными усилиями перебрали всех остальных ребят, но увы: ни одна кандидатура не подходила, чтобы ограбить её на предмет красок или хотя бы хорошей коробки цветных карандашей. Чарли погрустнел и сник. Казалось, над ним вот-вот появится тучка и окатит его дождём, такое несчастное было у него лицо. И тут он вспомнил:       — Я видел недавно коробку красок в библиотеке. Большую такую, баночек на двадцать. Только… — лицо его стало ещё несчастней, и он горько и скорбно вздохнул.       — Только что? — на самом деле Ремус уже подозревал, что же так огорчило Чарли. Вариант оставался один из одного. Про себя он подумал, что это очень неплохая возможность решить все проблемы, притом мягко и ненасильственно. Если, конечно, он справится и не выставит себя дураком.       — Это коробка той дуры Делакур, — пробубнил Чарли, всем своим видом показывая, как он презирает упомянутую дуру. — Она ни за что с нами не поделится.       — Почему? Разве она жадная?       — Она дура, вот она кто! Ничего не понимает, лезет, куда не просит, обзывается, а потом истерики закатывает и все её жалеют!       — А мне она показалась довольно милой девочкой, — удивлённо протянул Ремус. — Неужели она так ужасна?       — И даже ещё хуже. Вот пойдём попросим, и ты сам увидишь!       И Чарли, не обращая внимания на попытки Ремуса его остановить, схватил вязаного Смауга подмышку, поддёрнул свои короткие штаны и выбежал из комнаты. На лестнице загремел топот его тяжёлых ботинок. Ремус спешно последовал за ним. Новая ссора детей, а тем более очередной припадок Флёр совершенно не входили в его планы, и он ругал себя на чём свет стоит: идиот, полоумный идиот, ну что ты натворил! Теперь попробуй-ка, реши проблему мирно. Чарли сейчас придётся с боем оттаскивать от девочки, не то без кровопролития уже не обойдётся. Хорош дипломат выискался, нечего сказать!       На счастье Ремуса, он был значительно больше Чарли и бегал вдвое быстрей, а потому сгрёб упрямого юнца в охапку прямо у дверей девичьих спален. Чарли такое бессовестное злоупотребление силой и властью привело в страшное возмущение. Он принялся вырываться, извиваясь как ужонок.       — Поставь меня на землю, на землю поставь, говорю! Так нечестно!       — Я хотел с тобой сначала поговорить, а ты убежал, — пропыхтел Ремус, которому управиться со здоровым и крепким мальчишкой было не по силам. Не без облегчения он поставил Чарли на пол. — Теперь выслушаешь?       — Ну чего ещё?       — Обещаешь, когда мы войдём к ней, не грубить и не кричать? И дурой не называть? Сомневаюсь просто, что нам это поможет достать краски.       — Ладно-ладно, обещаю, — торопливо и неохотно пообещал Чарли. Похоже, у него в адрес Флёр скопилось множество разнообразных и довольно нелестных слов, которыми он с удовольствием бы воспользовался.       Флёр выглянула не сразу и на незваных посетителей взглянула без особой радости. Казалось, ей очень хочется не говорить с ними вовсе и просто захлопнуть дверь, но девочка всё же пересилила себя и чопорно осведомилась:       — Как могу помочь?       Чарли ответил ей своим тяжёлым взглядом и ринулся в наступление:       — Нам нужны твои краски! — затем немножко подумал и добавил с огромным усилием: — Пожалуйста.       — Зачем вам к’гаски? — Флёр заняла оборону в дверях, скрестив тонкие ручки на груди.       — Нужны, и всё.       — Вы что, п’гидумали что-то нехо’гошее? Мальчишки всегда п’гидумывают нехо’гошее! — авторитетно заявила девочка, решительно тесня позиции Чарли. Тот попытался сдержать натиск и броситься в контратаку.       — Да что ты несёшь, ду… — он осёкся, когда Ремус тихонько кашлянул, замялся, судорожно почесал лоб и перешёл на лёгкую артиллерию: — Что ты придумываешь, кто тебе сказал? Мы ничего не задумали.       — Тогда почему ты отнетиваешься?       — Чего-о-о? Чего делаю?       — От-не-ти-ва-ешь-ся. От’гицаешь.       Чарли наконец догадался и насмешливо фыркнул. Ремус, глядя на его лицо, блестевшее от сознания своего превосходства, только потёр со вздохом кончик носа. Старая добрая тактика «если кончились аргументы — придерись к грамматике». Всегда работает.       — Эх, ты. Правильно говорить «отнекиваешься», поняла?       Флёр высокомерно тряхнула красивыми белокурыми волосами. Тактика Чарли с треском провалилась.       — Все ‘гавно, пока ты не ‘гасскажешь, к’гаски не дам.       Наступило напряжённое затишье: ребята перешли в фазу позиционной войны и теперь мрачно играли в гляделки. Уши Чарли так покраснели, что едва ли не дымились, у Флёр в распахнутых глазах заблестели слезинки. Эти двое определённо друг друга стоили. Неизвестно, сколько они могли так простоять, поэтому Ремус взял на себя смелость выкинуть белый флаг.       — Нам нужно раскрасить один рисунок, — он улыбнулся Флёр в надежде смягчить её.       — Какой ‘гисунок? Я должна его видеть!       — Это ещё зачем? — вскинулся Чарли, разгневанный посягательством неприятеля на военную тайну. — Дракона мы рисуем.       — Тем больше! Вд’гуг он у’годливый?       — Да ты… — на этот раз он сумел остановиться сам, — ты же его не видела, откуда ты знаешь!       — Я хочу знать, на что используются мои к’гаски. Покажите ‘гисунок, — неприятель выставил ультиматум и не намеревался отступать ни на дюйм.       Мальчикам пришлось подчиняться грубой силе. Флёр препроводили до художественной мастерской и торжественно предъявили ей портрет Смауга. Девочка долго созерцала портрет взглядом опытного критика, хмурилась, потирала лоб и наконец постановила:       — Ну, он неплох. Хо’гошо, я дам вам к’гаски. Но я буду следить за вами!       Мимолётная радость на лице Чарли исчезла так же быстро, как исчезает бутылка лагера при появлении полисмена. Он обернулся к Ремусу и выразительно кивнул в сторону Флёр — весь его вид выражал решительный протест. Увы, утешить его было нечем.       — Это её краски, Чарли, — шепнул Ремус ему на ухо. — Она имеет право видеть, как мы их используем. Нам не стоит сейчас с ней ссориться, нужно придумать мирный путь.       Удивительно, но Чарли не стал возражать, напротив: покрепче обнял вязаного Смауга и принялся изобретать мирный путь. Он изобретал его, пока Флёр бегала за красками и кисточками, пока важно объясняла разницу между оттенками Ремусу, смотревшего на неё предельно серьёзно, пока выбирали подходящие кисти. Мог бы изобретать и дальше, и, наверное, в конце концов к чему-нибудь да пришёл бы, однако в этот момент Флёр требовательно дёрнула его за рукав.       — Ну что?       — Ты не слышишь меня. Я спрашиваю, как зовут твоего яще’га?       — Смауг зовут. И он не ящер, он дракон!       — Какая ‘газница? — Флёр легкомысленно пожала плечами. Такого Чарли снести не мог. Чувства его так клокотали и кипели, что он мог только яростно открывать и закрывать рот, точно дракончик, лишившийся пламени. Ремус, наконец выбрав подходящую кисть, посоветовал:       — Почему бы тебе не взять книгу и не показать, в чём разница?       Чарли благодарно кивнул и убежал за «Хоббитом». В ожидании него Флёр устроилась поближе к рисунку и сыпала вопросами. А зачем здесь шипы? А что за дырочка? А какого он будет цвета? Половину слов она еле выговаривала, но ей это совершенно не мешало — слова лились из неё бурным потоком, останавливать который казалось просто опасно — ещё наводнение устроит. Когда вернулся Чарли со своим талмудом, она ласточкой взвилась к нему, сметя попутно аккуратно разложенные на полу кисти.       — Как ты можешь так любить д’га… д’га… д’гаконов?! — от изумления Флёр никак не могла вдохнуть как следует. — Они же такие ст’гашные и опасные!       — Ничего они не страшные. Это всё люди придумали, чтобы было не так стыдно золото у них воровать, — уверенно возразил Чарли. Он пристроился возле Ремуса, раскрыл книгу на первой странице и ласково погладил вязаного Смауга. — Всем от драконов нужно только золото. Тебе бы понравилось, что твой дом всё время осаживают какие-то бронированные муравьи и пытаются отрубить твою голову?       — Наве’гное, нет…       — Вот и им не нравится. Всем так интересно слушать про рыцарей — и никого не волнуют чувства драконов. А вот если бы кто-нибудь пришёл к нему с добром, попытался приручить…       — Но ведь Смауг забрал сокровища у гномов, — заметил Ремус вполголоса. Он осторожно смешивал краски на куске картона и поглядывал на ребят через плечо — на случай, если снова потребуется останавливать войну. — Они ему не принадлежали.       — Кто тебе сказал? Может, эта гора принадлежала его прадеду!       — Ждите, ждите! — вмешалась держащаяся за голову Флёр. — Я путаюсь: какие гномы, какая го’га?       Чарли ухмыльнулся, словно только этого вопроса и ждал.       — А вот послушай, — он расправил страницу. — «В норе под землей жил-был хоббит»…       Хоббиты привели Флёр в такое громкое умиление, что Ремусу на секунду стало страшно, не вылетят ли стекла. Чарли был невероятно доволен; он посматривал на бывшую неприятельницу с возросшим уважением и торопился ответить на все её вопросы — а вопросов было хоть отбавляй. Над гномами они смеялись уже вдвоём, и Ремус позволил себе незаметно выдохнуть. Пожалуй, это вполне считалось за перемирие. Даже удивительно, выходит, его дипломатические способности не так уж чудовищны. Всё-таки Чарли был прав, приручить дракона — или дракончика, — не так уж невозможно. Иногда нужно лишь немного терпения. Ну, может быть, ещё шоколадка с орехами.