Призрак в конце коридора

      В саду было свежо, дул лёгкий ветер. Солнце со всех сторон окружали тучи, однако его по-августовски яркие лучи с завидным упорством пробивались сквозь облачную пелену и бросали повсюду весёлых зайчиков. Один из них нахально прыгнул Ремусу на нос, мазнул тёплым пятнышком по щеке и был таков. Ремус чихнул и осторожно потёр кончик носа.       Он брёл по узкой дорожке, уводившей его в самую глубь сада. На этом настояла Чарити, услышавшая, что у него случился припадок: «Выйди в сад, проветри голову, тебе сейчас нужен кислород». Совет оказался дельным. По крайней мере, Ремуса больше не бросало то в жар, то в холод, и не хотелось умереть на месте. И на душе было удивительно спокойно. Его не исключат, не выгонят с позором — одной этой мысли было достаточно, чтобы позабыть и о тупой боли в переносице, и о свежих царапинах, и прочих мелких проблемах. Поэтому сейчас он пробирался через заросли розовых кустов, ронявших лепестки ему под ноги, глядел по сторонам без какой-то особенной цели и, что бывало с ним крайне редко, тихо радовался жизни. Может быть, судьбе всё-таки наскучило над ним издеваться?       Сад вокруг Реддл-холла когда-то был несомненно красив; даже сейчас, хотя деревья и кусты в нём давно забыли о ножницах садовника, а поздние цветы росли где им вздумается, он ещё сохранял следы былого. Дорожка то и дело терялась в траве, петляла между запущенных клумб и наконец привела Ремуса к старой беседке. Её балки увил ползучий плющ, растущий рядом приземистый дуб подметал ветвями плоскую крышу. В беседке кто-то был; Ремус разглядел сквозь листву длинные белые волосы и цветастую рубашку. Паренёк-хиппи, чьё имя он так и не запомнил, балансировал на одной ноге, вторую подтянув к груди, и размеренно гудел себе под нос. Внезапно он умолк, слегка качнулся вперёд — и в следующую секунду встал на голову. Как у него получилось проделать это с такой скоростью, было решительно непонятно. Наверное, какие-то особые приёмы, которые знают только хиппи. Ремус отступил в тень ближайшего дерева, чтобы ненароком не нарушить вселенскую гармонию и хрупкое равновесие. Под ногами хрустнул гравий; ещё одна дорожка убегала за живую изгородь. Бросив напоследок быстрый взгляд в сторону беседки, он тихо зашагал прочь. Зря он, пожалуй, переживал, что будет казаться странным по сравнению с остальными: компания в Реддл-холле собралась пёстрая. На фоне с этим же парнем или с кем-то вроде Тонкс он был абсолютно серой, ничем не примечательной посредственностью, и, если бы не чёртов нос, про него все давным-давно забыли бы. Ремус поскрёб зудящую переносицу и опасливо пощупал место перелома. Чарити, конечно, обещала ему, что всё будет хорошо, но если нос срастётся неудачно? Его лицо не внушало доверия даже ему самому — и он даже представлять не хотел, что останется на всю жизнь кривоносым.       Дорожка в это время довела Ремуса обратно к дому, но с другой его стороны, непарадной, погружённой в холодную тень. Сюда выходило маленькое обшарпанное крыльцо, из-за приоткрытой двери слышался бойкий говор и стук посуды, как с кухни. Окон в этой части дома почти не было, только под самым скатом крыши рядком теснились крохотные мутные оконца, траву вокруг дорожки вытоптали, под каменной оградой не росло ни кустика. Окажись в поместье посторонний, уйти иначе как через главные ворота он бы не смог: на высокую и гладкую ограду не влезла бы и кошка. Ремус невольно поёжился и поспешил завернуть за угол дома, обратно к теплу и свету. Миновал небольшую аллею из тонких молоденьких деревьев, которые уже желтели и посыпали траву вокруг себя опадающими листьями — картина была на редкость живописная, и Ремус шагал с раскрытым ртом, пытаясь рассмотреть ее в деталях, чтобы потом нарисовать. Позади них тянулась ещё одна живая изгородь, разросшаяся и неухоженная, как и первая, но в этой была выстрижена ниша для низкой кованой скамейки. Идеально для какой-нибудь романтической сцены из уважающего себя романа.       Аллея раздавалась вширь и обрывалась у огромной раскидистой ивы. К её стволу кто-то прибил толстые, уже изрядно подточенные временем дощечки, сделав из них подобие ступенек. Они вели к широкой развилке, на которой можно было с удобством устроиться вдвоем или даже втроем — или спрятаться от посторонних глаз. Чего-чего, а детское секретное убежище Ремус встретить не ожидал — представить себе мистера Реддла или, тем более, кого-нибудь из его предков лезущим на дерево с книжкой в руках было сложновато. Ремус вспомнил их разговор, живую, нервную улыбку, которой так удивился. «Я такой же человек, как и вы». Интересно, каким мистер Реддл был в юности? Перед глазами сам собой возник образ тоненького бледного мальчика с аккуратной чёлочкой, в чулках до колен и ботинках на пуговицах, и Ремус не смог сдержать улыбки. Почему-то от мысли, что мистеру Реддлу когда-то тоже было семнадцать лет, ему становилось одновременно и смешно, и как-то… спокойно.       Он подошёл ближе, коснулся верхней дощечки, и на пальцах осталась древесная труха. Пока он разглядывал эту импровизированную «лестницу», наверху что-то зашумело. Тревожно каркнула ворона, вниз посыпались листья, а следом за ними разноцветный тяжёлый комок с воплем свалился прямо на Ремуса, и они вместе рухнули на сухую траву. В груди подозрительно заныло; Ремус вслепую ощупал рёбра, про себя ругаясь на чём свет стоит. Да сколько можно, чёрт побери, это который раз за неделю, третий, четвёртый? Вот стоит только на секунду расслабиться и попробовать пожить по-человечески, как судьба тут же с готовностью напомнит тебе, кто здесь неудачник. Ну не живут они спокойно, не бывает так — на них всегда что-нибудь падает, рушится, шлёпается, шмякается или…       — Эй, ты там жив или все-таки коньки отбросил?       Что-нибудь — или кто-нибудь. Над Ремусом, уперев руки в бока и имея вид внушительный, но равнодушный, возвышалась Тонкс. С полдюжины разномастных браслетов на её запястьях лениво позвякивали.       — О, живой всё-таки, — заметила она. — Ты что под ноги суёшься, тебе жить надоело?       А у Блэков семейное — обвинять вместо извинений?       — Я… — Ремус потер грудь. — И-извини… не хотел.       Тонкс хмыкнула:       — Книжку потерял, — подняла с земли блокнот, протянула было ему, но ее взгляд зацепился за открытый разворот. Она пристально рассмотрела рисунок, потом подняла взгляд на Ремуса — и он пожалел, что не умер у Реддла в кабинете. Это была даже не злость — она смотрела на него с презрением.       — У меня зуб сколот, именно этот, — заметила Тонкс небрежно, ткнув сперва в рисунок, потом в свой клык — таким тоном, словно на рисунке у нее были рога. — У тебя он ровный.       Ремусу стало неловко, он покраснел, сам не зная, в чем провинился:       — Это же просто рисунок.       — Просто рисунок? — она вскинула бровь. — Ты знаешь, сколько сотен лет мужчины рисуют идеальных женщин, а реальные потом отдуваются? Удобная ловушка, не правда ли? Так что это — не просто «рисунок» — это доказательство, что вы одинаковые.       — Но я ведь даже не знал…       — Да, кстати, это нарушение чужой частной жизни, ты в курсе? — почти весело поинтересовалась Тонкс, швырнув блокнот ему на колени. — Ты меня даже не спросил — а я, может, не хочу, чтобы на меня пялились, пока я сплю. Вы действительно все одинаковые.       — Послушай, Нимфадора, я… — Ремус не успел договорить, потому что Тонкс предупреждающе хрустнула костяшками пальцев, и у него по спине пробежали мурашки.       — И не зови меня Нимфадорой, понял?       — Понял, понял я… — покорно пробормотал Ремус и отполз подальше, пока ему кроме носа не сломали что-то еще. Тонкс смерила его взглядом, пренебрежительно фыркнула и пружинящей походкой двинулась прочь, разбрасывая кедами сухие листья.       Ремус смотрел ей вслед в полной растерянности. Он ощущал себя глупым мелким щенком, которого ни с того ни с сего ударили между ушей газетой и пригрозили, а за что и почему — объяснить не потрудились. Да, рисовать тайком — это бесцеремонно, рано или поздно его должны были щелкнуть за это по носу, но все равно было обидно: если бы он на нее карикатуру нарисовал или набросок не удался, а так… И откуда он вообще он должен был знать, что у нее сколотый зуб, он ведь в рот ей не заглядывал!       Кажется, она будто искала, к чему бы придраться, чтобы сказать гадость. А мы ведь едва знакомы…       Он искренне пытался понять, чем насолил Тонкс за три дня, что они были знакомы, но все выглядело так, словно ей насолил весь мужской род сразу — а Ремус просто под руку подвернулся. И что с этим делать, он понятия не имел — раньше на него никогда не ругались девушки, и он вообще слабо представлял, как с ними нужно разговаривать.       Ну, не с первой, даже не со второй, но с третьей девушкой ты с размаху сел в лужу, Люпин, поздравляю. Раньше тебя унижали только парни, а теперь это будут делать все, независимо от пола, возраста и национальности.       С тяжелым вздохом подперев подбородок кулаком, он уставился в блокнот. У Тонкс на наброске было забавное лицо, расслабленное и милое. Он и представить себе не мог, когда рисовал, чем все это закончится. Он оказалась действительно не такая, как Блэк — настолько не такая, что Ремус и к ней не мог подступить.       Переносицу, как нарочно, саднило и покалывало. Ремус еще раз потерянно посмотрел в спину ушедшей Тонкс, поскреб макушку, в которую набилась пыль, и кое-как поднялся. Настроение у него как-то разом испортилось, но он, скорей из чистого упрямства, чем из интереса, все же вскарабкался по трухлявым ступенькам на развилку ветвей. Там кто-то даже настелил дощечки, чтоб получилось уютное, спрятанное от глаз убежище. Ива была очень старая, потемнела от времени, ветки у нее были толстые и узловатые, а между ними сверху пробивались солнечные лучи. Ремус посмотрел, посмотрел, пожал плечами — и полез выше. Делать ему было нечего, а в одиночестве у него просыпалось странное желание залезть повыше — еще дальше от людей. Крона оказалась плотная, густая, ветки в ней едва можно было различить. Руки то и дело нащупывали пустоту, один раз он чуть не сорвался и в самый последний момент сумел ухватиться за обломанный сук у себя над головой. В какой-то момент он оттолкнулся — и вдруг вынырнул из листвы на свет. От увиденного у него дух захватило. Вокруг почти до самого горизонта виднелись зелёные, ощетинившиеся елями и соснами холмы, только на востоке их раздвигала серебристая ленточка железной дороги. Совсем рядом на черепичной крыше Реддл-холла играли солнечные блики, а в другой стороне, в ложбинке, дымились трубы сонного Литтл-Хэнглтона. Осторожно держась за листву, Ремус восторженно оглядывался и щурился от солнца, лезшего ему в глаза. Он мог застрять там надолго, но тишину грубо прервал страшный треск: это под ногами у Ремуса переломилась ветка. Он завис между небом и землей, чудом схватившись за сук и мотаясь из стороны в сторону как маятник. Земля качалась где-то в нескольких футах под ним, неприятно далёкая и ужасно жёсткая. Тут одним носом он не отделается…        Твою ж. Твою ж раствою ж. Я переломаю себе ребра — на этот раз точно.       Ремус попытался подтянуться на ветке, но руки, никогда не поднимавшие чего-то тяжелее книжки, только ныли от напряжения, скользя по суку, а ботинки без толку царапали ствол и отламывали от него куски коры. Внизу земля предупреждающе желтела опавшими листьями. Он со стоном предпринял еще одну попытку — и на этот раз едва не сорвался; пальцы прошило болью, словно его ударили по ним.        — А-а, черт!       — Люпин? — откуда-то из-за живой изгороди раздался голос Тонкс. Саму ее Ремус сквозь густую листву не видел и очень надеялся, что она не высунулась наружу и не смотрит на его болтающиеся из листвы ноги. — Ты точно не сдох?       — Я… в порядке, — прохрипел Ремус, безрезультатно пытаясь влезть на ветку верхом.       — Ну… ладно. — Она ему, судя по голосу, вообще не поверила.       Еще не хватало получить пренебрежительную тираду… С нее станется повесить на меня еще один грех патриархата.       В этот момент боль повторилась, левая рука соскользнула с ветки, и в животе все екнуло: он с криком съехал вниз на несколько дюймов и цеплялся теперь буквально одними ногтями. Казалось, само дерево пытается его сбросить. В голове было слишком много паники, на гордость места не осталось.       — Тонкс?.. Тонкс! — А если она уже ушла?!       — Чего тебе?       — Возможно… я немного соврал, что я в порядке. Возможно… я сейчас... а-а, а-а-а! Я сейчас упаду с дерева, Тонкс!       Внизу что-то зашуршало и голос Тонкс раздался ближе:       — Твою мать, Люпин, как?       — А это важно?! Ты можешь сказать, сколько мне падать? — взмолился Ремус, цепляясь ногтями до кругов в глазах.       — Ну… невысоко.       — Невысоко — это сколько?       — Ну футов шесть-семь…       — По-твоему, это невысоко?!       — Ладно, не психуй. У тебя чуть ниже сук, зацепись за него ногами. Нет, левее… еще левее… Люпин, ты знаешь, что такое левее?       Ремус, обливаясь потом, раскачивался на ветке, как яблоко, которое пытается сбить ветер. Он с трудом нащупал сук носками и в изнеможении сполз на него целиком. В просвет листвы он разглядел Тонкс, стоявшую под ивой, задрав подбородок.       — Не сдох?       — Кажется, нет… — он посмотрел на ветку. Ветер улегся, но она все покачивалась, словно и правда хотела его сбросить. Об этом Ремус благоразумно промолчал, как и об ударах по пальцам.        Внизу Тонкс фыркнула:       — Слезай давай лучше. Не хочу быть главной подозреваемой в случае твой смерти, мы с тобой даже почти не знакомы.       Он не стал спорить: сердце в груди бухало слишком болезненно и суматошно. Цепляясь за каждую веточку, Ремус тихо сполз по стволу на землю, сжался в комок у корней и попытался отдышаться. Никогда в жизни его так не радовало находиться на твердой земле — всё счастье портила только нарастающая боль где-то между глаз. В носу стало мокро; он провёл под ним пальцем, и почувствовал слабый железный запах. От напряжения из покалеченного носа снова хлынуло, Чарити его предупреждала, что так может случиться. Лишь бы только не измазаться кровью, у него уже кончились чистые рубашки. Он похлопал себя по карманам и устало выругался — платок бесследно исчез.       — Держи.       На колени ему приземлился белоснежный матерчатый квадратик. Тонкс торопливо отвернулась, делая вид, что она к появлению этого подозрительного предмета не имеет ни малейшего отношения.       — Я… — Ремус удивленно уставился на нее, потом на платок. — Я тебе его отдам потом — постираю и отдам…       — Забей, — лениво отмахнулась она, — у меня такой в каждом кармане. Дорогая тётушка, чтоб ей жилось долго и счастливо, перед отъездом распихала их повсюду, только что в глотку мне не засунула парочку. А то как же, молодая девушка — и без носового платка, позор-то какой!       Сердито сорвав с ветки желтеющий листок, Тонкс принялась медленно надрывать ему края. Проделывала она это с неприкрытой яростью — на месте листка легко было представить «дорогую тётушку», получившую по заслугам за свои злодеяния. Ремус поёжился; Тонкс не хотела иметь со своей теткой ничего общего, но, кажется, была похожа на нее больше, чем того хотела.       — Прости, пожалуйста, что влез… — Ремус расправил платок. В углу зелёными нитками была вышита вычурная, вся в завитушках, буква «Б». Он не знал, были ли Блэки настоящими аристократами (хотя их имена, кажется, он видел несколько раз в газетах или слышал по радио), но их претенциозности хватило бы на пару настоящих аристократических родов. —Тогда ночью.       — Ну, теперь уже поздно, ты ведь влез, — пожала плечами Тонкс и шлепнулась рядом, дергая нитку на рукаве клетчатой рубашки. — Но мне не нужна ничья помощь.       — Но она… ударила тебя.       — Это мое личное дело, — ее голос заледенел. — Она моя тетка, не твоя. Я не дама в беде, хватит смотреть на каждую девочку как на объект спасения.       — Я не то чтобы... я просто, — в носу снова кольнуло, и Ремус стыдливо приложил платок к лицу, — не привык стоять в стороне.       — Ты о себе позаботься, прежде чем за других впрягаться. А то сам чуть с дерева не рухнул — сильный пол, да? Все вы такие — сначала геройства, а потом вас приходится снимать с дерева, как котят, — она посмотрела с насмешкой, и Ремус еще больше сжался, утыкаясь лицом в колени и сжимая плечи. Он никогда не был особенно мужественным, его и в школе дразнили за узкие плечи и тонкие пальцы — но от девочки такое слышать было намного обиднее.       Тонкс словно ничего и не заметила: она вытянула ноги в вытертых джинсах, смотрела в небо и легкомысленно насвистывала что-то, напоминавшее очень искаженных Битлз. Этого Ремус тоже не ожидал: с ее внешностью (он краем глаза глянул на ее розовые волосы и кучу браслетов, слегка позвякивавших от ее движений), он бы скорей решил что она любит панк. И уж чего он совсем не ожидал, так это того, что она вдруг прервется и бросит ему, словно бы походя:       — А тебя как зовут-то?       Она даже не запомнила?       — Ремус. — Он удивленно посмотрел на нее, и Тонкс развела руками:       — Что? Не смотри на меня так, я просто проверяю, не планируешь ли ты умереть, как только я отвернусь. Если ты, хлюпик, тут помрешь, Барти точно спросит с меня, — и она усмехнулась. Ремус не решил, как на это реагировать, и промолчал, сминая окровавленный платок. Потом все же открыл рот — но заговорил совсем о другом:       — Почему ты разозлилась, когда я назвал тебя Нимфадорой?       — Потому что это дурацкое имя, — она снова пожала плечами. — Никто не зовет меня Нимфадора, кроме матери — но это… мать, она это все и затеяла. Я бы на тебя посмотрела, если бы тебя назвали Нимфадорой.       — Думаешь, с моим именем проще? — слабо хмыкнул он. — Моя мать — валлийка, она чуть не настояла, чтобы моим вторым именем было «Иеуанн». Повезло, что отец уговорил ее на Джона…       — Добро пожаловать в клуб отстойных имен, — мрачно рассмеялась Тонкс. — Хотя я бы с тобой поменялась.       — Ради бога, только побои по лицу ногами от одноклассников идут в комплекте.       — Не переживай, в отличие от тебя, я умею бить мужчин. О, кстати о тех, кто не умеет — помяни черта…       Из-за изгороди прямая изящная фигура Сириуса Блэка. Он шагал, заложив руки в карманы, и даже отсюда было видно выражение высокомерной скуки у него на лице. Рядом с ним бежал Джеймс, к которому Сириус успел прилипнуть за эти дня; солнце отражалось в его очках слепящими бликами.       — Что им здесь нужно? — поднял брови Ремус.       — Понятия не имею. Сейчас подойдут, и узнаем.       В этот момент Сириус увидел Тонкс, мигом растерял всю скуку и поспешил к ней.       — Ну наконец-то, а мы уж обыскались! Ты что там делала?       — Только не изображай ответственного взрослого, я тебя умоляю! У тебя ужасно выходит.       — С чего ты взяла, что я пытаюсь быть ответственным? — не остался в долгу Сириус. — Я, может, присоединиться хочу. Так, — он нахмурился, — остался только этот чудик Люпин. Как сквозь землю провалился, ты его не видела?       — Я учусь летать, — хмуро отозвался Ремус, высовываясь из-за ствола и с трудом поднимаясь на ноги: от кровотечения у него кружилась голова.       — Не поздновато ли? — усмехнулся Сириус. — Разве драконы не учатся летать в раннем детстве? Или у тебя задержка в…       — Сириус, ещё одно слово — и я дам тебе в лоб, — предупредила его Тонкс, похрустывая шеей. — Отцепись от Люпина.       — Ребят, у нас нет на это времени, — вмешался в перепалку Джеймс. — Пойдёмте скорей в дом, вас правда уже все обыскались!       С этими словами он подтолкнул Тонкс и Ремуса вперёд, к дому.       — Да что случилось, можете объяснить по-человечески?       — Барти всех собирает, — с видом, словно он делает ему великое одолжение, промолвил Сириус. — Уже четверть шестого.       — Собирает? Зачем? — Ремус чувствовал себя круглым дураком, не понимающим чего-то совершенно простого. Сириус, по-видимому, считал так же, особенно после того, как за Ремуса вступилась девочка — зато Джеймс охотно пояснил:       — На терапию, конечно! Они с медсёстрами там возятся, готовят что-то. Кстати, — он понизил голос до шёпота, — куда ты с обеда-то сбежал?       — Да я… — Ремус поглубже сунул руку в карман и пригладил стоящую дыбом чёлку. — Я у Реддла был. Рассказал ему всё. Ну, как было. Я же обещал.       Джеймс вытаращился на него так, точно привидение увидал.       — Сразу у Реддла? Ну ты мощный — я б не рискнул. Это было круто, — он широко ухмыльнулся и дружески хлопнул Ремуса по плечу. Кожа немедленно покрылась мурашками. Обычно прикосновения не заканчивались ничем хорошим, но в этот раз всё ощущалось… не так опасно. От Джеймса не веяло угрозой. — Серьёзно, мне б твою смелость! И не парься ты так — не выгнали, и хорошо!       — Ага… — кивнул Ремус, глядя себе под ноги. — Спасибо, что, ну, не сдал меня взрослым. Если бы узнали, что ты меня покрываешь, были бы проблемы…       А ты об этом, как всегда, подумал только сейчас. А мог подставить того, кто отнесся к тебе с заботой. Какая же ты крыса, Люпин — только за свою шкуру и трясешься.       — Да ну, брось, я своих не сдаю, дерьмовый из меня тогда вышел бы друг.       — Друг? — Ремус попробовал это слово на языке, прокатил его до самого кончика, и резко стиснул зубы, как будто обжёгся. — Ты имеешь в виду…       — Мы как минимум повязаны позорной тайной — ты совершил преступление, а я тебя покрыл. Я считаю, отличное начало для хорошей дружбы, — Джеймс говорил так, словно это само собой разумелось, всё с той же ухмылкой от уха до уха. — Если только ты…       — Нет, — Ремус тут же всполошился, — ч-что ты, вовсе нет, я ничего такого не имел в виду!       — Ну и прекрасно!       Дальше разговор не клеился, а на душе снова стало беспокойно. Ремусу хотелось остановиться, сказать, что всё это одна большая ошибка и ничего не выйдет. Тогда Джеймс не столкнётся с разочарованием — он ведь понятия не имеет, с кем он собрался дружить, и дело даже не в Волке…       — Эй, ты чего нахмурился? — снова хлопок по плечу. По коже от пальцев Джеймса разбегается полузабытое тепло.       — Ничего. Так, просто.       Просто, когда последний раз кто-то предлагал мне дружбу, всё закончилось сломанными костями и разбитыми мечтами. Потому что я всё испортил. Потому что я не могу стать хорошим другом.       Ремус трусливо хотел бы, чтобы дело было в Волке — но дело было в нем и его скверном характере. Стоило ли начинать всё снова? Не лучше ли было отгородиться от Джеймса теперь же? Обрубить все лишние контакты, не пускать его слишком близко — и тогда ему не станет больно, когда он всё поймёт. Так ведь будет правильно, так будет разумно, так будет лучше для всех, но…       Но Ремус не мог заставить себя даже мысленно сказать «нет». Дружба всегда была для него недоступной и оттого самой желанной мечтой. Обжигающая боль серебра, мерзкий холод под кожей, нескончаемые унижения и издевательства — всё это ничего не стоило по сравнению с острым, невыносимым отчаянием от понимания: он всю жизнь будет один. Потому что он слишком странный, слишком чокнутый, слишком неуравновешенный. Слишком чужой для всех сразу. Вечный изгой. Ремус гнал эту мысль прочь, заталкивал на самое дно своего подсознания, но она возвращалась, снова и снова.       У него был друг. Еще недавно. Он еще помнил, что это такое. И сейчас, когда у него снова появился шанс на настоящую, невыдуманную дружбу, пусть хрупкую, пусть недолгую, Ремус не сумел от него отказаться. Может быть, ну, может быть, в этот раз все пойдет иначе?       В доме их ждали. Чарити дежурила у дверей и, едва ребята появились, отправила их в гостиную. Сириус первым взбежал по лестнице; самоуверенно-надменный вид, с которым он держался, раздражал уже до зубовного скрежета, и Ремус не знал, сколько ещё сможет сдерживаться в его присутствии. Отвернувшись в другую сторону, он посмотрел на догонявшую их Тонкс — она задержалась у шкафа повесить куртку. Простенок рядом с ним, где ещё вчера вечером висело зеркало, теперь пустовал. Остался только тёмный след на обоях, как напоминание: дети здесь не просто так, и за ними постоянно следят. Мистер Реддл определённо знал своё дело, на него можно было положиться.       Что до Барти, то он такого доверия совсем не внушал, было ли дело в его странноватом лице или резком голосе. Однако после разговора в директорском кабинете Ремус твёрдо решил закрыть на это глаза — в конце концов, не вина Барти в том, что его внешность заставляет других нервничать. Он перешагнул порог гостиной и столкнулся с цепким пронзительным взглядом. Барти словно пытался увидеть его насквозь. Ремус слегка улыбнулся. Понял ли Барти смысл этой улыбки, осталось неизвестным, потому что он тут же отвлёкся на медсестру мисс Паркинсон и что-то недовольно ей прошипел. Две другие медсестры стояли по обе стороны от двери.       Вслед за ребятами в гостиную прошмыгнула Чарити, ведя за руки Чарли Уизли и маленькую француженку с красивым именем, всё время вылетавшим у Ремуса из головы. Чарити вся так и светилась от предвкушения, и его снова охватило чувство дежавю. Он точно уже видел её раньше, только где?       — Поскорей, ребята, поскорей, — заторопился Барти. Он ловко сбросил пиджак и закатал рукава. Глаза у него возбуждённо поблёскивали. — Садитесь, и начнём.       Чарли и малышка-француженка шмыгнули на кушетку, где в одиночестве скучал Билл. Все другие места были заняты, свободным остался лишь диван. Ремус и Сириус молча уселись по разным его краям, делая вид, что не замечают друг друга, Джеймсу и Тонкс пришлось забраться между ними. А Барти меж тем продолжал раздавать указания:       — Мисс Паркинсон, будьте любезны, раздайте нашим подопечным оборудование. Мисс Крэбб, помогите ей, а вы, мисс Гойл, прикройте дверь — благодарю вас.       Рядом с мисс Крэбб стоял массивный деревянный ящик; она подхватила его и тяжёлой поступью двинулась за мисс Паркинсон, как входящий в порт фрегат следует за лоцманским судёнышком. Мисс Паркинсон бережно извлекала из ящика маленькие прозрачные пузырьки и вручала их детям. Ни крышек, ни пробок у пузырьков не было.       — Сейчас я попрошу вас не двигаться, — предупредил Барти. — Запомните, это очень важно, от того, как вы выполните это условие, напрямую…       — Можно вопрос? — бесцеремонно перебил его Сириус. — А зачем нам эти колбочки?       — Ох, Сириус-Сириус, — тонкие губы Барти тронула едва заметная усмешка, — твой триггер, конечно, не любопытство, однако его поумерить тебе бы тоже не помешало. Я бы уже объяснял, если бы ты не решил забежать вперёд. С твоего позволения я продолжу. Итак, мистер Реддл уже успел кратко ввести вас в суть нашей терапии. Я не буду запутывать вас сложными медицинскими терминами, они нам ни к чему, я скажу коротко и по существу. Для лечения мы используем гипноз, и поэтому вы сейчас видите меня перед собой. С помощью некоторых манипуляций я попытаюсь помочь вам избавиться от тех самых чувств, которые вызывают ваши болезни. Нет чувства — нет и приступа. Надеюсь, это понятно. Что касается нашего оборудования, то этим мы сейчас займемся. — Он поднял руки. Взгляд его стал неподвижным, словно остекленел. Ремусу снова стало неуютно, да и, похоже, не ему одному: мальчуган в соседнем кресле нервно пискнул и вцепился в свой пузырёк. — А теперь я прошу вас закрыть глаза. Не издавайте ни звука, не шевелитесь и — это крайне важно, помните, крайне важно! — ни в коем случае не вздумайте открыть глаза. От вашей точности и внимательности будет зависеть результат терапии. Сосредоточьтесь на моём голосе. Забудьте про весь мир, пусть за окном хоть апокалипсис начнётся, вы должны слушать меня.       Прежде, чем закрыть глаза, Ремус успел заметить, что медсестры выходят из комнаты. Заметил не только он: младший Блэк поднял брови:       — Мистер Крауч, pardon, а вы останетесь в нами один?       — Ну разумеется, — немного нетерпеливо проговорил Барти, — гипноз очень сложный и легко нарушаемый метод, ни меня, ни вас ничто не должно отвлекать. Теперь к делу, к делу, пожалуйста!       Он прочистил горло и заговорил низким грудным голосом, тихо-тихо, но благодаря воцарившейся в гостиной тишине каждое его слово звучало чётко и ясно:       — Вокруг вас ничего нет, только темнота. Она тёплая, мягкая, безопасная. Она успокаивает, из неё не хочется выбираться. Темнота постепенно сгущается, становится плотней, вы проваливаетесь в неё всё глубже и глубже. Все тревоги и волнения остаются позади, вы спокойны. И сейчас вас начинает наполнять чувство. Вы ощущаете, как оно струится по вашим венам, проникает в каждую клеточку. От него становится холодно, очень холодно, оно несёт с собой нестерпимый холод и боль. Кажется, что кровь вот-вот заледенеет…       Внутри действительно закопошился неприятный холодок. Он не походил на обычный озноб, приносимый Волком — этот холод был резким, обжигающе острым. Каждый вздох причинял боль, царапая лёгкие, каждый удар сердца давался с трудом, будто оно вот-вот должно было остановиться. Холод медленно сковывал тело; даже если бы Барти не запретил, пошевелиться бы теперь не удалось.       — От этого чувства не стоит ждать ничего хорошего, — доносился издалека мягкий голос. — Вы это давно знаете, не так ли? Каждый раз, стоит ему появиться, вас наполняет болью. Так зачем оно вам? Зачем держать в себе лишнюю боль? Избавьтесь от него, отпустите, отдайте всё, что есть, до последней капли.       Теперь Ремус узнал эти интонации — этот же голос спас его в кабинете директора. Теперь они действовали на него успокаивающе, и он позволил голосу Барти окутать себя, пока тот медленно и почти по слогам повторял:       — Не держите этот яд в себе. Он вам не нужен, избавьтесь от него. Сконцентрируйтесь, пусть весь холод соберётся на кончиках пальцев и перейдёт в пузырёк у вас в руках. И потом — заставьте его исчезнуть, разорвите последнюю связь.       Ремус представил себе пузырёк, который стискивал так, что рука онемела. Внутри пузырька переливалась холодной бирюзой полупрозрачная жидкость. Выглядела она красиво, даже чарующе, но пузырёк очень хотелось швырнуть на пол и разбить вдребезги вместе с содержимым. А потом пройтись по осколкам, растоптать их, превратить в пыль и вымести вместе с брызгами отчаяния за порог. Чтобы ни следа не осталось.       По поверхности стекла побежали трещины; в них просочилась блестящая капля, за ней другая. Донышко у пузырька с хрустом отвалилось, и жидкость в тот же миг разлилась по черноте, шипя и обращаясь в сизый дым. Через секунду пропал и он.       — Отлично, отлично, просто превосходно, — тихо похвалил Барти. — Отдайте мне пузырьки, вот так, вот так…       Горячая ладонь коснулась пальцев Ремуса, тот послушно разжал пузырек, и услышал тихое «молодец».       — Замечательно. А теперь я начинаю считать, и когда дойду до нуля, вы откроете глаза. И вам будет лучше, намного лучше. Всё будет в порядке. Три…       Темнота окутывала со всех сторон, согревала, успокаивала.       — Два…       Боль отступила, сердце билось спокойно и размеренно.       — Один…       Всё тело наполнило странной лёгкостью, будто оно больше ничего не весило.       — Ноль. Открывайте.       Яркий свет ламп после долгого пребывания в темноте нестерпимо резал глаза. Со всех сторон слышалось раздражённое ворчание, смолкшее, стоило Барти вновь заговорить. На этот раз он почти бормотал — быстро, как зачитывал инструкцию по бумажке:       — Итак, сейчас вы все должны ощущать, как снизилась в вас содержание триггерной эмоции. Запомните это состояние, оно — ваша норма. Мы будем продолжать двигаться в этом же направлении, к постепенному исчезновению целиком, для вашего очищения. Если кто-то из вас вдруг почувствует недомогание, например, головокружение или тошноту, то не стоит пугаться, это нормально для непривыкшего организма. Смело обращайтесь к мисс Паркинсон или её коллегам, они вам помогут. Завтра жду вас здесь же в… Эй, осторожней, вы!       Его испуганный крик был адресован мисс Паркинсон, выносившей из гостиной уже закрытый ящик с пузырьками и запнувшейся о складку ковра — ящик покачнулся, внутри него жалобно звякнуло стекло. С видимым усилием Барти взял себя в руки и, наклонившись к лицу сжавшейся мисс Паркинсон, ласково прошипел:       — Я, кажется, уже напоминал вам, что с этим оборудованием стоит быть осторожным, стекло сейчас дорогое пошло, и боюсь, каждую склянку нам придется вычитать из вашего жалования. Постарайтесь впредь выполнять мои указания и переносить ящик крайне, крайне аккуратно. Вы поняли меня?       — Д-да, сэр, — пролепетала бедная девушка, побледневшая как полотно, словно следующая подобная промашка грозила ей увольнением.       — Вот и славно, не смею вас задерживать. Ну а вас, ребята, — Барти обвёл взглядом гостиную, — жду вас здесь же завтра в то же время, то есть в четверть шестого. Не опаздывайте, увидимся за ужином.       Он слегка наклонил голову, подхватил со спинки кресла свой пиджак и вышел; двигался Барти бесшумно, как кошка, и стремительно, как змея. Только дверь за ним захлопнулась, как все повскакивали со своих мест и наперебой затараторили:       — Билл, ты это почувствовал, почувствовал? Это было совсем как по-настоящему!       — Да я думал, что сейчас в ледышку превращусь!..       — …А потом оно р-раз — и пропало! Испарилось! Я всё видел, серьёзно!       — Ну конечно, Сириус, а как же иначе… Кто бы мог подумать, что у тебя такое живое воображение.       — Испарилось, всего-то? И больше великому семейству Блэков похвастать нечем? Тоже мне воображение. У меня вот был настоящий взрыв…       — Эй, Ремус, — Джеймс растирал покрасневшие руки — так и не отогрелся до конца, — как тебе ощущения?       — Странные, — честно признался Ремус. — Я словно легче стал, как будто вообще ничего не вешу.       Он поднялся, и мир перед глазами вдруг смазался, земля закачалась. Ремус сам покачнулся и наверняка упал бы уже в чёрт знает какой раз, если бы не Джеймс, который в стремительном прыжке поймал его в полуфуте от пола.       — Так, спокойно, спокойно, дружище, не волнуйся, я тебя держу, держу, — приговаривал он, помогая шатающемуся Ремусу встать на ноги. Ладони у него были сильные и очень тёплые, едва ли не горячие.       — Что у вас стряслось, Поттер? — как из-под земли рядом выросла Лили. Она бросила подозрительный взгляд на Джеймса, как будто именно он был виноват в произошедшем. Тот попытался отшутиться:       — Не тревожьтесь, красавица, беда миновала! Ваш, — он оглянулся — нет ли где поблизости ревнивого Северуса, — и на всякий случай понизил тон, — ваш покорный слуга всегда рад прийти на помощь вашим друзьям и соратникам, ибо ваш друг, миледи, мой друг.       — А по-человечески ты сказать можешь? Вы оба чуть не упали!       Одним коротким, но многозначительным взглядом Джеймс дал Ремусу знак не вмешиваться, едва только он открыл рот.       — О, не серчайте на то, что мы нынче нетверды в ногах! У любого храбреца голова пойдёт кругом от взгляда нашего достопочтенного наставника. Проявите же к нам снисхождение, о великодушнейшая из милостивейших!       «Это тоже ложь во спасение, не возражай», — читалось у него в глазах. По крайней мере, Ремус понял его так, и тоже попытался убедить Лили:       — Всё в порядке, мы в норме, правда, — и даже не соврал. Джеймс явно был в полном порядке, раз у него хватало сил весело беседовать и следить за тем, чтобы Ремусу не пришла идея снова куда-нибудь грохнуться. Что же касалось его самого… Ремус всю жизнь придерживался простой позиции: пока ты не умираешь, всё в пределах нормы и жить можно. А головокружения, боли и прочие неудобства — это так, мелочи, временные неудобства, ничего серьёзного.       К радости мальчишек, под совместным натиском бодрой лжи и не менее бодрой правды, Лили всё же сменила гнев на милость и соизволила слегка улыбнуться. От её улыбки в тёмной гостиной точно посветлело и потеплело, и это тепло мягко пробиралось под одежду прямо к сердцу. Джеймс по-прежнему придерживал Ремуса за плечо; его рука казалась сейчас самой надёжной опорой на свете, вселяя уверенность и спокойствие. Бог знает, как Джеймсу это удавалось, но рядом с ним ты чувствовал себя в полной безопасности. Ремус стоял и боялся лишний раз шелохнуться. Его не покидало чувство, что всё это — просто очень хороший и светлый сон, который вот-вот закончится. Ведь так не бывает, что рядом стоит девочка, которая беспокоится о нём, как о родном брате, хотя они знакомы всего каких-то три дня, а ещё ближе — парень, который готов, похоже, защищать его хоть от всего света. И это после того, как они выяснили, кто он на самом деле. Такого не может быть, не может у оборотня быть таких товарищей. Всё это и правда сон, только и всего…       Ремус загнал эту мысль так далеко, как смог, и слегка придвинулся к Джеймсу.       Если это сон, я не хочу просыпаться.

***

      Поместье утонуло в голубых сентябрьских сумерках. Над заросшими садовыми дорожками собирался туман, делая всё вокруг скользким, мокрым и неуютным — на фоне сада особняк, где половина окон светилась желтым, выглядел теплым и приветливым. Парадную дверь уже заперли, но кто-то оставил открытой боковую, выходящую прямо в сад, и сейчас возле неё вились мотыльки. За дверью была огромная библиотека: потолок терялся в сумраке, а шкафы с аккуратно построившимися на полках книгами тянулись вдаль. Здесь пахло воском, книжной пылью и старым лаком и не раздавалось ни звука: идеальный мир тишины и порядка.       Барти очень нравилась библиотека: у него было любимое глубокое кресло в дальнем углу с удобной подставочкой для ног, и там, спрятавшись ото всех, можно было листать страницы или дремать, уронив журнал на колени. К сожалению, с некоторых пор у него стало намного меньше времени на спокойное его провождение, а вместо этого появилось очень много суеты, беготни и хлопот.       Они с Чарити стояли в маленькой нише между двумя фикусами, одной из трех в холле, и… ну, по мнению Барти — беседовали, но Чарити явно ощущала себя как на какой-то рабочей забастовке.       — …Но я не понимаю: зачем? — Чарити протёрла подолом кофты очки и изумлённо уставилась на него. — Джессика была такой хорошей девушкой!       — Она категорически не подходила, — безапелляционно заявил Барти, вытаскивая из кармана пиджака портсигар, и щелкнул зажигалкой. — Мы не можем себе позволить нанимать абы кого, миссис Бербидж.       Разговор велся уже битую четверть часа и уже откровенно его утомлял: все в этом доме решили, что если ты выглядишь на шестнадцать, то надо спорить с каждым твоим словом. Барти, кстати, было уже семнадцать — и при этом он был, между прочим, дисциплинированнее любого из оболтусов, которые наводнили поместье, так считал и мистер Реддл. Но Чарити сдаваться не хотела:       — Вы могли хотя бы посоветоваться со мной — если память мне не изменяет, то вопросы персонала всё ещё моя юрисдикция.       — Бесспорно, бесспорно. Вот только мистер Томас сказал, что в его отсутствие я волен принимать решения относительно дома, какие я сочту нужным. Но, конечно, если вы не согласны с таким положением дел, вы можете поговорить с ним самим, когда он вернётся.       По круглому лицу Чарити скользнуло раздражение, тут же сменившееся усталой покорностью. Барти довольно дёрнул уголком рта и выдохнул круглое облако ментолового дыма. Хорошо быть первым помощником главы дома.       — И всё-таки вам следовало меня предупредить, — проворчала недовольная экономка и отогнала от себя ментоловое облако. — Я бы уже нашла Джессике замену.       — Как будто в этом такая большая необходимость… К тому же у нас есть эта, как её — ну, та девица, которую вы нашли.       — Этого недостаточно, как вы не поймёте! Я говорила с Миллисентой этим утром — они не справляются, Берты не хватает. Мы переоценили силы, нужно найти ещё кого-то!       — Мистер Томас предупреждал, число посторонних в доме должно быть сведено к минимуму, — Барти был непреклонен. Он испытывал стойкое ощущение, что разговаривает с капризным ребенком; даже вынул сигарету изо рта и терпеливо проговорил: — Поймите, миссис Бербидж, если решат, что мы выискиваем горничных где-то на стороне… в городе и так ходят слухи, что мы нанимаем немецких шпионок.       — Что за глупости, кто так говорит?       — Люди. Знаете, как это бывает: собака лает, ветер носит, кто-то что-то сказал, другой не понял, и все, басня готова. Мы под прицелом, нельзя рисковать. Нет, моя дорогая, придётся нам как-нибудь обойтись без посторонних.       — Но Барти, нам нужны ещё две пары рук как минимум! Вы просите невозможного!       — Отчего же? А почему бы не привлечь к этому, скажем, детей?       — Детей? — опешила Чарити. От удивления она перестала отгонять клубы дыма и закашлялась.       — Да, детей! — оживился Барти. Случайная идея нравилась ему все больше с каждой секундой: особенно та ее часть, где он мог полюбоваться на кислую мину Блэка-старшего, натирающего серебро. — Ничто так не способствует лечению, как здоровый труд. Пусть разделятся, будут помогать на кухне, с уборкой — скажем, по двое. Младших, так и быть, оставим в покое, им бы свои комнаты в порядке содержать научиться. А? Какова идея?       — Ну не знаю… Вы думаете, им это не повредит? Они же всё-таки больные.       — Чепуха, от работы ещё никто никогда не умирал. Кроме того, чем больше они будут заняты, тем меньше у них будет времени нарушать дисциплину.       Переспорить Чарити почти получилось, но она еще цеплялась за свои шоры — откровенно ограниченная девица, совершенно неясно, чем она в глазах мистера Реддла заслужила место экономки в его родовом поместье, ее ведь даже слуги не уважали!       — Да послушают ли они нас, — неуверенно протянула она. — Это же подростки — уж вы-то знаете, что это такое...       — Прошу прощения? — Барти сам чуть дымом не поперхнулся. Бестактная курица, как у нее язык вообще повернулся… — Миссис Бербидж, мне кажется, это неуместное замечание — мистер Реддл доверяет мне не меньше, чем вам. А насчёт дисциплины: не послушают нас, так пусть слушают своих же. Можно выбрать кого-то главными, ответственными за проверки и так далее… Впрочем, я уверен, что вы с вашим богатым организаторским опытом прекрасно с этим справитесь!       — Ну прекратите, вы льстите мне.              — Ничуть! Тогда вот что: вы обдумайте всё, что я сказал, а через полчасика соберём ребятишек и расскажем им всё. Кстати, а вы упоминали о письмах?       Чарити нервно поправила очки:       — Кажется, н-нет. Забыла!       — Значит, заодно и упомянете…       Барти не дал ей опомниться от свалившейся на нее очередной задачки и ретировался, довольно усмехаясь себе под нос: грамотное делегирование — половина успешного управления делами. Теперь он собирался сделать то, о чем мечтал весь день — забраться в свое кресло и почитать немного на сон грядущий. Толкнув дверь библиотеки, он услышал где-то рядом возмутительно громкое шуршание и вздохнул: ну и молодежь пошла… Через несколько шагов выяснилось, что это Люпин со своей подружкой Эванс, таскавшейся за ним хвостом, роются в шкафу: точнее, Эванс, стоя на стремянке почти под потолком, рылась и время от времени роняла на дежурившего внизу Люпина особенно тяжелые книги, которые зачем-то вытащила на свет Божий. Как раз кода Барти шел мимо них по соседнему проходу, на макушку Люпина приземлился здоровенный том, и он, охнув, сполз по стенке. Барти на секунду задержался, проверяя, не решит ли подопечный отдать концы после такого, но Люпин только держался за макушку и, заглатывая воздух ртом, уткнул нос в платок. Эванс слетела на пол и упала рядом на колени — подражала медсестричкам, не иначе.       — Ремус, ты как?       — Вроде… — он ощупал затылок, — жив. Не знал… что у Байрона такая тяжёлая поэзия.       Дурацкая попытка пошутить заставила Барти скривиться. Люпин был жалок. И его потуги в стойкость были особенно жалки на фоне того, что он буквально разваливался на глазах: нос у него все еще был залеплен здоровым пластырем, а под глазами наливались отвратительные синяки, делавшие похожими его на больного наркомана, которых Барти навидался в стационаре. И руки тряслись так же. Мерзкое зрелище.       — Не дергайся, — приказала Эванс неожиданно строго, и ощупала его голову. — Нет, крови вроде нет — а твой нос?..       — Зато, — продолжал Люпин, старательно отвлекая переполошенную Эванс от того, что у него, разумеется, снова текла кровь из носа, — кажется, мы нашли его.       Он поднял уроненный том, который оказался сборником пьес Шекспира и чуть ли не помахал у Эванс перед носом. Та отвлеклась, как щенок на палочку: пролистала, посмотрела оглавление и наморщила нос. Люпин, вовсю строивший из себя рыцаря, великодушно предложил:       — Хочешь, поделим материал: я трагедии, а ты комедии, и я потом тебе перескажу, ну… на всякий случай.       Эванс с упрямым видом замотала головой, чем вызвала у Барти крохотную искру уважения: ну, по крайней мере кто-то в этом доме пытался лечиться. Остаток их болтовни он дослушивать не стал и поспешил в свой уголок, где его ждало уютное креслице. Раздался еще один удар об пол; Барти решил, что это опять Люпин и Эванс, но через пару шагов запнулся со свалившийся откуда-то том Флобера. Он кое-как впихнул книгу — не смог найти место, откуда она выпала, полки были забиты, — и огляделся, выискивая хулигана. Никого — только за соседним шкафом прятался Питер Петтигрю, до белых пальцев вцепившийся в свою камеру. Он нигде без нее не появлялся и чаще смотрел на мир через объектив, чем своими глазами — его тотальная трусость сводила Барти с ума: понабрали неженок. Его регулярно тошнило от вида этих домашних детишек, привыкших к теплому дому и мамочкиной юбке — их бы в стационар на недельку, быстро стали бы как шелковые. И не надо говорить, что это вредно — отличная школа жизни, взять хотя бы самого Барти!       За шкафом послышалась возня, возле Петтигрю нарисовался Поттер — взмокший и утиравший лоб рукавом футболки. Он бегал по саду каждый вечер, чем крайне возмущал слуг — но Барти уже смирился, что Поттеры не Блэки и понятием этикета там и не пахнет. Поттер, навалившись на побледневшего Петтигрю, заглядывал к нему в камеру, тыкал пальцем и бормотал что-то про «потрясный свет» и «крутой кадр». Петтигрю слегка порозовел. Отлично, этот тоже умирать пока не собирается. Барти собирался пройти мимо, но в этот момент рядом раздались сдавленные ругательства, и он закатил глаза — что за проходной двор здесь устроили, кто-то кроме него вообще помнит, как ведут себя в библиотеке?!       Тем временем Поттер едва ли не за шкирку выловил из-за кресла Снейпа — тот едва ли не шипел и смотрел исподлобья, но с плечистым и крепким Поттером не спорил.       — Так-так, — спокойно отозвался Поттер, поглядывая сверху вниз, — шпион, значит?       — Отвали от меня, Поттер, — выплюнул Снейп, — и не лезь в мои дела.       — А тебе не говорили, что шпионить за… а, — Поттер скорчил рожу и взглянул на Снейпа совсем по-другому, — кажется, кто-то ревнует Лили даже к табуретке…       — Не лезь сюда, Поттер, — угрожающе процедил Снейп, — ты ей не пара. И этот оборотень тоже…       — Что за шум, а драки нет? — из-за шкафа с любопытством выглянул Блэк, и Барти едва не схватился за сердце от его громкого развязного тона. Ну этот-то куда?! — А-а, дела сердечные, Джеймс?       — Ты представляешь, — пожаловался тот, — Северус убеждён, что я не пара для Лили.       — Ну да, конечно. А кто тогда пара, ты, что ли? — Блэк бросил снисходительный взгляд на Северуса и злорадно усмехнулся. — Знаешь, если хочешь, чтобы девчонки обращали на тебя внимание, неплохо бы для начала голову помыть. В твоем захолустье, наверное, о такой магии не слышали, но на твоем месте я бы уже воспользовался благами цивилизации и горячим душем... Нюниус.       — Ты… я тебя, я тебя…       — Ну, что, что?       — Ты об этом ещё пожалеешь, Блэк, — с ненавистью выплюнул Снейп, — клянусь, пожалеешь. Лили! Лили, подожди меня!       Он развернулся и бросился вслед уходящей из библиотеки Лили под громкое напутствие Блэка:       — Правильно, Нюнчик, беги под юбку к мамочке, пусть она подотрет тебе сопли!       Снейп прекрасно всё расслышал — его плечи судорожно дёрнулись — однако даже не обернулся. Барти посмотрел ему вслед и подумал, что иметь своего агента среди детей — не такая плохая идея. Снейп вечно ошивается возле Поттера и Блэка — а те выглядят так, словно вот-вот что-то выкинут. Со Снейпом стоило поговорить, когда он перестанет истерить по своей Эванс — и чего все в ней нашли, что так вьются вокруг, простая рыжая шотландка, еще и в веснушках, и говорит с акцентом… А Поттера и Блэка требовалось приструнить.       — Сколько раз, — начал Барти, выходя из-за шкафа. Мальчишки вздрогнули, и он удовлетворенно усмехнулся, — сколько раз я говорил, что в библиотеке необходимо соблюдать тишину? Вы мешаете остальным, — например тем, кто собрался подремать в кресле, а окружающие не дают. Господь Всемогущий, за что мне эта малышня?.. — И почему дверь в сад открыта настежь? Вы хотите, чтобы в дом набились комары и мошкара? Первые будете ходить распухшие от укусов.       — А там в саду Тонкс, — пожал плечами Поттер, — я оставил, чтобы она могла зайти.       — Что значит — в саду? — Барти мысленно простился с мечтами о кресле на этот вечер. — Кто ее туда пустил? О, Боже… Идите в гостиную, миссис Бербидж будет делать объявление — идите-идите!       Оставив мальчишек гадать, какого рода объявление их ждёт, Барти проскользнул мимо них и поспешил к двери. В саду уже совсем стемнело, туман застилал всё вокруг густыми сизыми клочьями. Барти зябко передёрнул плечами. Перспектива рыскать в столь поздний час среди тумана, без фонаря и пальто, понятия не имея о местонахождении чудачки Тонкс, его абсолютно не прельщала; он даже подумал, не делегировать ли кому-нибудь и это дело, а самому вернуться в тёплый дом и выкурить ещё одну сигарету, но потом передумал. Если слишком часто делегировать свои задачи всем вокруг, эти все могут что-нибудь заподозрить. Поэтому, ворча и ругаясь Барти нырнул в сизую пелену, начинающуюся почти у самого порога, и пропал из виду. Следующие минут двадцать он блуждал по мокрой темноте, и изредка останавливался, чтобы посветить себе зажигалкой и понять, куда его, собственно, занесло. Чаще всего это не спасало, и тогда Барти уже не сдерживал себя в выражениях, когда налетал на очередной мокрый куст.       А спустя полчаса поисков он, злой и промокший, вернулся в дом и обнаружил там Тонкс, которая, как оказалось, вернулась еще раньше Поттера и все это время сидела у себя в комнате, извлекая немелодичные звуки из своей обшарпанной гитары. Барти был вне себя от гнева. С огромным трудом он смог не конфисковать у девчонки гитару за «нарушение тишины в вечернее время» и ограничился только строгим выговором, после чего отправил и ее в гостиную. Сам он не отказал себе в удовольствии снова закурить и неспешно отправился следом: посмотреть, как вытянутся от новостей детские лица.       Когда он наконец появился в гостиной, Чарити как раз отбивалась от вопросов недовольных:       — Простите, миссис Бербидж, как это «изолироваться»? — с неожиданным напором пристала к ней Эванс. — Но это наши семьи, они за нас переживают, мы за них… Одно дело мне ехать домой семь часов — а кому-то лететь через океан, чтобы увидеть семью! И вы говорите, что нам нельзя даже позвонить?       Барти мысленно закатил глаза: откуда в них столько упрямства, кто здесь врач, а кто пациенты?       — Постарайтесь понять, — проговорил он, сдерживая раздражение, — это делается для вашего же блага. Мы не знаем точно, что стало спусковым крючком для болезни, поэтому мы не можем допустить вашего соприкосновения с потенциальными триггерами снова. Это — единственный вариант вас вылечить, вы же хотите вылечиться, мисс Эванс?       Он смерил ее взглядом и наткнулся на неожиданную холодность. Так у этой шотландки есть двойное дно — а он готов был поверить, что она всех на свете обожает.       — Да, сэр, конечно, — наконец произнесла она и отвернулась. Барти только хмыкнул.       — Не переживайте так, вы все еще сможете обмениваться письмами… — растерянно попыталась убедить детей Чарити.       — Вы знаете, сколько будет идти письмо до Монтаны?! — взорвалась Тонкс. — Я выпишусь раньше, чем получу ответ!       — Что ж, — сухо отозвался Барти, — тогда советую расставить приоритеты. Вы, возможно, еще этого не поняли, но любое лечение начинается с дисциплины, и, если вам дорого ваше здоровье, не стоит с нами спорить. Поверьте, мы знаем, что делаем.       Он оглядел комнату, проверяя, решится ли еще кто-то протестовать. Больше никто: очевидно, остальным хватило. Пусть привыкают, им еще повезло — Барти был еще мягок по сравнению с тем, как наводили дисциплину врачи из его стационара.       — Ну, если никто больше не хочет кричать с места, — отозвался он немного спокойней, — я могу вас успокоить — мы будем отправлять ваши письма каждый месяц и проверять, чтобы вы получали ответы. Но если я поймаю кого-то на звонках, можете попрощаться с почтой, все ясно? А теперь — немного об организации. Миссис Бербидж, вы уже объяснили нашим подопечным их обязанности?       — Какие еще обязанности? — напрягся Блэк-старший. Барти тяжело вздохнул. Никакой помощи в этом доме…       — Ну, вы же не думали, что все ограничится учебой, верно? — усмехнулся он. — Дом большой, а нас мало — вам придется помочь, если хотите лечиться в комфортных условиях. Мы составим вам график дежурств, выберем тех, кто будет следить за остальными. Я ведь не могу ходить за вами по пятам.       — Класс, — пробурчал Поттер себе под нос, — еще и стукачи…       — Не стукачи, а старосты, следи за языком, Джеймс. Ну, чего вы сидите, разбивайтесь на пары, миссис Бербидж запишет вас в листочек. Когда мистер Реддл вернется, я сообщу ему обо всем, и он выберет старост. Надеюсь, на этом мы закончили.       Болтовня начинала его утомлять, и он, пользуясь тем, что все сгрудились вокруг Чарити, проскользнул к двери. Барти уже боялся загадывать, но если все пойдет как по по маслу, то очень скоро он вытянет ноги в своем уютном кресле…       — Ну конечно, испортил всем жизнь и свалил, довольный. Типичный парень…       — Ты правда думаешь, что дело в том, что он парень? — хмыкнула Стоун.       — А ты посмотри на Чарити…       Барти сжалился над ними и не стал оборачиваться. Он выбрался в коридор и уже с облегчением перевел дух, когда за спиной у него с грохотом пистолетного выстрела дверь ударилась о стену. Раздалась громкая ругань:       — Хватит дг’азниться! — визжала француженка Делакур.       — А ты не смей называть моего дракона уродом! — рявкнул в ответ один из мелких Уизли. — Сама такая!       — Ты!.. — взвилась девчонка. — Да ты!..       Она захрипела и закашлялась надтреснуто, как старуха. Барти взвыл и обернулся: кожа Делакур стремительно покрывалась морщинами, и она держалась за горло. Все не слава Богу…       — Паркинсон! — рявкнул Барти, готовясь к бессонной ночи. — Код красный, повторяю, код красный!