Ядовитая слепота

       — Зачем ты здесь? Ах, Давид, а если матушка увидит? — Тут же и посватаюсь к тебе! Девушка кротко рассмеялась такому заявлению. — Но рано мне ещё под венец идти, не пустит! — она снова сбегала из дома ночью, пускай сегодня ей и велели остаться дома. " Не пущу тебя из дома сегодня, ни днём, ни ночью. Нечего гулять да беду выискивать. День сегодня нехороший, молодым девушкам дома сидеть велено!» — вторил в голове Анны ворчливый голос матери. С самого рассвета ее не пускали за порог, а сейчас пришел он и заставил все эти наказы и советы гореть синим пламенем. Она не могла удержаться от такого заманчивого предложения — прогуляться под полной луной. А ведь она не обычного цвета. Анна была уверена, что в этом нет ничего плохого, в том, что ее комната будет пустовать часок-другой этой ночью. Давид подхватил за талию Анну и помог спустится на землю. В свете такой неестественно яркой луны она выглядела ещё обворожительней. Лёгкие пурпурные ткани струились по ее аккуратной фигурке, уходя к щиколоткам. Лишь на мгновение взглянув на луну, она подняла свой смущенный взгляд на любимого. Он прижал ее руку и повел на их место встреч, рассказывая какое волшебное оно в эту ночь. Анна, влекомая внутренними порывами вновь почувствовать губы Давида или очутится в его объятиях, беспрекословно шла за ним. В ночи все казалось искаженным и непривлекательным для девушки. Лесная поляна была окантована в круг черными листьями деревьев, из-за красного света луны. Они выглядели неестественно для ночи. Анна тут же уняла свой страх. С ней Давид и все будет замечательно… Вдруг он резко развернулся к ней, все ещё держа руку в своей и сказал: — Прости, я был должен… — он стал оглядываться по сторонам, продлевая возникшее молчание, — сказать. Снова молчание. Немного пугающая тишина и словно другим голосом он говорит: — Что люблю тебя, — Анна не успела заметить смены его настроения, как он притянул ее крепко, как никогда раньше и стал впиваться в губы, сильно, властно, наслаждаясь беспомощностью. Перехватило воздух, девушка почувствовала привкус железа во рту… Ее кровь. Она оттолкнула парня, тот немного пошатнулся, но следом накинулся на нее и повалил на земь. Пытаясь вырваться, она извивалась на холодной земле, изо всех сил стараясь что-то сделать. Ее «любимый» смотрел бешеным взглядом куда-то, все ещё крепко держа ее руки, сжимая до боли запястья, но в тоже время словно скалился, мучая свою игрушку. Ткань пурпурных одежд рвалась в клочья и летела в разные стороны. — Я буду рад избавиться от того что должно было принадлежать твоему мужу. — злобно-слащавым, а оттого невыносимо неприятным голосом говорил он. Словно голосовые связки обрели новые возможности. Девушка лежала на земле голой, а ее мучитель смотрел на нее, раздеваясь сам. Он хотел чтоб она смотрела, так велел кто-то, но она лишь смотрела на луну, шокированная, не предпринимаются попыток к бегству. Вдруг Давид шлёпнул ее по нежной коже бедра, причиняя боль и обращая все внимание Анны на себя. Тошнота поступала к горлу от понимания что сейчас произойдет. Мужчина резко проник в нее, заставив закричать от боли. -За что мне это, Господи? — прокричала она. Мужчина, незнакомый ей, тот, которого она знала, но он исчез с кровавой луной. Он отшатнулся услышав то, что она в мольбе произнесла. Ее опорочили. Здесь, на родной земле, сырой и холодной. Мучитель разозлился и зажал ей рот рукой, начиная двигаться все быстрее, доставлять садистские удовольствия себе и страдать Анну. По щекам катились слезы, в горле застрял крик, а ее тело грубо насаживали на член этого демона. Верно! Демон, ведь Давид никогда бы так не поступил.

***

С каждым толчком внутрь отчаянье становилось все сильнее, кровь текла по телам и земле, впитываясь в нее как дождевая вода. Вскоре Мужчина придумал другую забаву и поставил девушку по-другому, так, как ему захотелось. Так, чтобы она умерла от стыда… Хм… Если выживет. Но вот его разум помутнел, а голову пронзила острая боль. С другого конца поляны послышался голос… Знакомый голос. — Ite procul malis Angelis. Memini te, hoc mundus te non erit plus quam mihi et tibi nihil relinquere. Etenim Deus noster judex! — властный голос Илиев, что раздавался на всю округу и эхом в голове Анны. Тогда она потеряла сознание.

***

      — Ух, черт меня дёрнул нести его с собой! Ха, и правда — черт, — я перемешивала травы, добавив горячую воду. Отдала их Анне. Она должна восстановиться быстро, — Анна, проснись. Через несколько минут она пришла в себя. Я не понимала, что она забыла на той поляне в кровавую луну и очень хотелось бы поинтересоваться. — Эй ты! Бес, имени не знаю, уж увольте… Как ты вышел? Тебе не дали разрешения. Помещение наполнилось гнусавым смехом. — Сам, пролез в дыру, которую создал друг, — он параллельно провел руками вдоль своего тела, — больно хотел поразвлечься! Ох, Аннушка, ты очнулась? Знай, мне понравилось. Я с силой ударила по столу пресекая его речи о таком позоре. Позоре и для него, как для низшего, позволившего себе лишнее, так и для Анны — моей подруги. Анна, сидевшая в углу, завернутая в старую шаль, не спускала глаз с деревянной клетки, которой не могло даже коснуться это существо. Я трижды повторила: — sed torpet, revertemur ad te et respondere! Впервые я испробовала это заклинание. Оно старое и очень нужное для древних ведьм, сейчас же все просто. Ты хочешь их, совершаешь сделку и они сами уходят, не воображая о том, что могли бы натворить здесь. Я все ещё переживала, что не смогла провести ритуал защиты, а значит многое не будет мне благосклонно. Снова… Но вот бес стал корчиться, морщиться и упал, обнажая свою черную душу перед нами, которая растворилась дымкой в воздухе и пропала. Его временное тело обмякло. — И-илина, он умер? Давид, настоящий, мой, — она с опаской спросила и вперила взгляд в лежащий труп. — Да. Этот напыщенный «чертёнок» забрал его жизнь с собой, — практически безразлично сказала я, но резко поняла свою ошибку. Анна разревелась. От неизвестности, неприятия и обиды. — Это все ты?! — вновь послышались обреченные всхлипы, — ты, все ты! Ведьма. Ее тоненький голосок срывался на крик. Анна винила во всем меня, хоть я по-прежнему оставалась ее спасителем, ее подругой. Да, мы знакомы очень долго, еще с отрочества, но сейчас она видела лишь чудовище, погубившее другое вместе с ее любимым. Как же можно любить после такого? Или она осознала, что это не он… Сложно понимать каждого человека, видеть их страдания, гонию в неизвестности. А в конце концов остается лишь ложь, которую ты слышишь. — Илина, за что мне это? Почему ты решила сгубить меня и мою судьбу, — она судорожно оглядывал помещение, стараясь не отводить взгляд к мертвому телу, — убей меня скорее. Меня словно обдало жаром. — Нет. Я никогда не убивала живых… людей. А ты пей, — строго сказала я, протягивая ей очередную настройку. С каждой секундой в ней прибавлялось сил, но она тратила их на пустые рыдания и проклятия, сыпавшиеся словно из рога изобилия на меня. А я же, желая, чтобы она успокоилась и вернула потерянное доверие, искала выход. Ведь не каждому дано воскреснуть, ему нужно было помочь… Вскинув руки и повернув над головой, я подошла к деревянной клетке. Неприятно касаться святой древесины. В этом все еще виновны убеждения многих верующих. Но я, мы не нечисть, в отличии от гнусных мыслей некоторых идиотов, что и мужчиной назвать нельзя. Пролив свою кровь в небольшую чашу, я ощущала резкую боль, отдающую по всей руке. Анна наконец перестала трещать без умолку. Была бы на ее месте я, сидела бы и держала свой язык за зубами. — Surge et veni foras. Ostende te quam primum veneris. Cum tibi ostendere, manere. Каждая свеча зажглась так сильно, что многие игрались пламенем ярче костра. На душе таяла тревога, снова в своей стихии? или это влияние темной магии? Сила опьяняла, манила, в душе горел огонь заставляя сердце трепетать. От понимания, что это видит Анна, я слегка стушевалась и приостановилась, продолжая делать непостижимую чьему-либо разуму вещь. Вселять жизнь в мертвое, охладевшее тело, колдовать перед простой девушкой, никогда не знавшей это. Его дух явился. Я вижу…

***

Мужчина вдохнул полной грудью, перепуганный, живой. А я с радостью взглянула в глаза Анне. — Спасибо… — прошептала одними губами она. Я одарила ее столь светлой улыбкой, казалось позабыла что она проклинала меня за то, что я не делала. Девушка подлетела к не осознавшему происходившего Давиду, стала расцеловывать лицо насильника. Ведь если не закралась в его голове мысль о подобном, даже на миг, даже в шутку, то и не получил бы безымянный посыл дьявола власть над его разумом. Не всегда хорошо когда желания совпадают… Это была последняя мысль, как ноги мои подкосились и я, стараясь уцепить за что-то, рухнула на пол, задевая свечи, погасшие на лету. Я потратила слишком много сил. Ради простого «спасибо»…

***

Очнулась я одна. Голова разрывалась миллиардами осколков. Я поднялась и на негнущихся от такой слабости ногах дошла до софы. Платье, которое я оставила Анне все еще лежало, к нему так и не притронулись. Было не до того. А вот куска ткани в углу не было. — Ха, этот Ромео, видно, пошил ей наряд и пустился, вновь завладевая ее рукой. Такой наивной и… что ж благодаря мне она была невинной, не порочной, но лишь физически. Спасибо, я! Слава тебе! Ее легкомысленность не знала границ, раз она вновь убежала с ним. Ха, в ночь, — слова, сказанные мной с иронией вновь и вновь повторялись в мыслях, пока я расслабленно повела плечами. На полу и на столе были капли белого воска, градом рассыпавшиеся по их поверхности. Медленно, как чувства возвращались, все же закрадывались сомнения о том что они будут молчать. Анна, можешь ли ты предать меня? Рассказать людям о ужасной ведьме, живущей в чаще леса, обложившись книгами и снадобьями, насылает людей на верную погибель, или продает их души дьяволу. Увы, с ним работать я не намерена. Нет цели — нет проблем. Как же сложно осознавать, что в тебе уживаются разные качества, то и дело противоречащие друг другу и мешавшие до сих пор понять т, ля чего ты рожден и к чему призван. Но об этом потом, ведь тогда я заметила пропавшую тетрадь, что всегда лежала на своем месте. — Нет! вот змея! — я разочарованно прижимала руки к своему лицу. И вновь отрицание. Ведь она могла умереть, а я бы жила дальше. Они могли умереть вдвоем, не испытывая мук, разве что предсмертных. Но вновь что-то утягивало в темноту. Слабость, яркий свет бьющий из окна стал единственным источником, подпитывающий часть души, за которую она старательно боролась, не желая снова увязнуть в темноте…