Темно-алое

И когда я смотрел на всех этих людей, собравшихся здесь по моей воле и обреченных в большинстве своем погибнуть завтра же по моему приказу, я не почувствовал ничего, кроме горечи. Эта бессмысленная война длится вот уже пятый год, и, с жадностью перемолов более четверти взрослых солдат, принялась за детей, и кто знает, скольких из них она еще отправит в адскую мясорубку. Им нет и шестнадцати, этим мальчишкам-новобранцам, стоящим на левом фланге. Напряженные прямые спины, с гордостью расправленные хрупкие плечи, сияющие предвкушением битвы глаза, твердо сжатые кулаки… Я почти не знал их, они прибыли в мой полк совсем недавно. Мне даже имен их не сообщили, передали только с гонцом короткую записку: «Ваше прошение о пополнении полка рассмотрено и одобрено. К вам, полковнику А. К., переходит в командование 4-е юношеское подразделение». Как будто эти дети чем-то могут помочь мне… уже завтра во время бесполезной и беспощадной атаки они будут сражены вражеской пулей или саблей, и только горячая темно-алая кровь их будет струиться по иссохшей траве. После вечернего построения ко мне подошел кто-то из новобранцев. В темноте, нарушаемой лишь неяркими отблесками разведенных нами костров, я не мог разобрать, кто это. Впрочем, я и так не знал большинство из них. — Товарищ полковник, разрешите обратиться! — звонко выкрикнул он. — М?.. Слушаю, товарищ… — Разрешите завтра… — А, это вы? — я наконец узнал его. Точнее, ее — девчонку, неизвестно как затесавшуюся в ряды юношеского подразделения. Если всех мальчишек, которых прислали ко мне как пополнение войска, я не мог распустить по домам и спасти их от ужаса войны, то хотя бы ее одну, эту девочку, мне было по силам избавить от всего этого и отправить домой жить долго и счастливо. Хотя она сама вовсе этого не желала. Как она не понимает… они, девочки и женщины, должны давать новым людям жизнь, а не отбирать ее у других на войне. — Нет, нет-нет-нет, нет, я же сказал — домой. — Товарищ полковник!.. — умоляюще воскликнула она, и вспыхнувший с новой силой костер на миг осветил ее лицо с блестящими от слез глазами. — Я приказываю вам немедленно покинуть лагерь! — я говорил с ней сурово, потому что был зол на нее. Господи, до каких пор эти дети продолжат желать смерти? — Товарищ… Полковник… Пожалуйста… Разрешите остаться! Разрешите участвовать… В завтрашнем сражении… — Домой! Домой иди, домой, к матери! Это приказ! — Не пойду! — почти кричала она отчаянно и звеняще, как разбившееся на осколки стекло. — Вот тебя бы за неподчинение приказу… — с тоскливой усталостью только и мог сказать я. Как я могу их спасти, если они сами этого не хотят?.. А она все упорствовала на своем: — Да что хотите делайте! Лучше расстреляйте, только… Это лучше, чем «домой»! Как будто мне это очень надо — ее расстреливать. Как она не понимает, что я спасти ее только хочу? — А ты на меня, дочка, не кричи. Ты сама-то знаешь, куда рвёшься? Ты хоть понимаешь?.. Мне солдаты нужны. Солдаты! А прислали мальчишек. Ещё и… Ты здесь. А убьют тебя! Что мне-то делать, как жить, скажи на милость? — Т… Товарищ полковник… — она сникла, опустила голову, и только плечи ее дрожали. — Товарищ четвёртого юношеского подразделения рядов… Рядовая, — отозвался я. Она вновь с надеждой подняла голову: — Я ведь не отсюда. Совсем-совсем! Я… Даже… Даже если погибну, я… — Мама не узнает? Все мы «не отсюда». Кто из столицы, кто… Она не дала мне договорить, воскликнув горячо и громко: — Нет! Не в этом дело! Я… Я просто… Больше не смогу появиться здесь. А… А там — ничего не случится. Разве что слёзы на несколько ночей, но… Это не важно. Пожалуйста. Пожалуйста, разрешите мне остаться!.. — Нет, — резко обрубил я. Хочет она того или нет, но завтра я ее в бой не пущу. Девочкам там совсем не место, что бы она ни говорила. Я отвернулся от нее и быстрым шагом направился прочь. Надо будет не забыть предупредить кого-нибудь из младших офицеров, чтобы они проследили за тем, как она отсюда уйдет рано утром, до сражения…

***

Всю ночь в большом шатре не угасал свет. Костры во всем остальном лагере уже потухли, смолкли и стук ложек, и разговоры, и робкая мелодия гармони из-под неуверенных рук какого-то новичка. Только иногда с той стороны, где располагались мальчишки, по застывшей ночной тишине доносился их тихий шепот. — Алько… а страшно умирать, как ты думаешь? — Не знаю, — послышался тихий вздох. — Но, знаешь, умереть ради родины, свободы и справедливости — величайшая честь. Мы будем героями, ты только представь… Поднявшийся ветер зашуршал листьями, и я не расслышал окончание их беседы.

***

С утра солдаты были настроены серьезно, но уверенно. Глупцы, какие глупцы… Они еще рассчитывали на победу, но мне было ясно, что наш проигрыш неизбежен. Сегодня мы будем безропотно умирать, даже не имея права бежать и спастись. И те мальчишки, и Алько… им не место на войне. Да, в боях они становятся сильнее и смелее, и мне самому знакомо это замирающее счастье первой атаки, когда несешься впереди строя, сжимая в горячих ладонях древко большого темного знамени цвета густой крови и закатного солнца… Но лучше бы, в самом деле, они оставались в своих тихих деревнях и прожили бы спокойную, скучную, зато долгую жизнь. Они не должны отдавать за родину жизнь, это не их работа. И, если быть честными, то и не наша. Никто не должен умирать. Но мы все равно идем… берем в руки сабли и револьверы и идем умирать, умирать и убивать. …Мне доложили, что полк построен и готов к битве. Мне оставалось только вскочить на коня, поднять свой клинок, так что в нем отразилось светлое восходящее солнце, и громко воскликнуть, увлекая за собой свое обреченное на смерть войско: — В атаку!