Темно-алое

Солнце только вошло в полную силу, посылая жгучие ядовитые лучи на землю, а мой полк уже был разгромлен, смят, стерт с лица земли. Один я остался в живых. Может, выжил кто-то еще, и сейчас лежит там, на поле боя, не в силах даже закричать… Если есть такой, то его найдут те самые солдаты, с которыми мы только сейчас сражались. Да, они тоже люди, и потому добры к проигравшим — сейчас они ищут среди убитых только раненых, неважно с какой воюющей стороны, вытаскивают всех и относят в лазарет, где уже вовсю суетятся доктора и медсестры. Хищно сверкают скальпели, режут глаз чистой белизной свежие бинты, на которых совсем скоро проступит бурая кровь… И меня так спасли тоже. Мне повезло, я остался жив. Еще в самом начале боя вражеская пуля ввинтилась в мое плечо, выгрызая себе путь сквозь мою плоть. Я старался держаться в седле, потому что это был мой последний долг — не упасть, не сдаться, не дать бойцам утратить силу духа от зрелища упавшего командира. Возможно, лучше бы я и в самом деле упал, и эта нелепая бойня прекратилась бы быстрее и с меньшими жертвами. Но в сражениях действуют понятия, которые нам привили еще в юности, когда мы, будущие офицеры, учились в Военной Академии: командир не должен упасть, его дело — держаться до последнего, до последнего и еще дольше. И я держался — до тех пор, пока моего коня не сразил осколок и пока он не рухнул оземь, придавив своим телом и меня. Ударившись головой о твердую землю, я больше не помнил ничего до того времени, когда приветливая медсестра вернула меня в сознание. Голова тяжело гудела, в плечо будто вцепился изнутри маленький хищник и жадно пожирал его, и правый бок горел, будто охваченный огнем. Но все это была небольшая плата за мою жизнь; удивительно вообще, как я остался жив и меня не растоптали наши и чужие лошади. Такова история моего спасения, но право же, мне не нужна эта жизнь. Было бы гораздо лучше, если бы вместо меня жив остался кто-то другой, да хотя бы тот мальчишка Алько — у которого есть далеко не одна причина жить, которого ждут дома, который только-только начал познавать жизнь. На меня никто не обращал внимания. И в самом деле, зачем ограничивать свободу передвижения того, у кого нет ни сил, ни желания бежать? На окраине их лагеря я нашел тихое место под большим развесистым дубом, уселся, прислонился к грубой извилистой коре и стал бесцельно обшаривать взглядом лагерь, невольно запоминая расположение частей и количество оружия. Смешно. Как будто мне можно надеяться на то, что я еще вернусь к своим и смогу им об этом рассказать. А даже если и смог бы, не стал. Зачем мне вновь принимать командование уже над новым полком, опять заставлять ни в чем не повинных людей идти в бой против таких же людей, убивать их и умирать самим? И если даже так зачем-то надо, если иначе никак, то надо хотя бы разделять суждения своих солдат и, свято веря в свои слова, говорить им, что их ждет слава и почет, что мы всегда идем на победу, а не на смерть. Но я не могу так. И я… да, я не достоин звания полковника. Для всех было бы лучше, если бы меня убили еще в первом моем бою.

***

Придерживая какого-то сильно хромающего на левую ногу мальчика за плечо, ко мне подошел солдат вражеской армии. — Он хотел видеть вас. Просил, чтобы его отвели к своему командиру, — пояснял солдат. Отдал честь (опять смешно. Глупые законы войны. К чему отдавать честь поверженному воину другой страны?) и отошел от нас. А мальчик негромко, но четко сказал: — Товарищ полковник… — Не называй меня полковник, — устало отозвался я. — У меня больше нет полка. — А все равно, товарищ полковник, — упрямо и ясно повторил он. — Даже и без сотен солдат, но я-то еще остался, я еще из вашего полка, и вы сами тоже воин! И пусть нас всего двое, но мы — полк, армия. И даже если вы останетесь один, все равно не перестанете быть полковником и командиром. Как вы не понимаете, что такая должность — это навсегда? Ого, куда сразу зашел. С такими-то понятиями тебе на этой войне не место… Хотя… прав ты, братишка, конечно, чертовски прав. Но у меня уже нет сил быть полковником. Этот мальчишка не простит мне такую слабость, но мне уже все равно. — Товарищ полковник, — снова начал он. — Я… я не уберег знамя, — его голос был ломким и отчаянно звонким, но все же он сам не опускал взгляда и смотрел прямо на меня, хотя с его ресниц уже срывались прозрачные капли. — Я пришел, чтобы принять за это положенное наказание. Он… он серьезно? В такое время, в таком месте, он все равно думает только о знамени? Когда мы разбиты, когда оставшихся в живых, и его в том числе, ждет плен или расстрел, когда все то, что было раньше, стало таким далеким и неважным… Он все равно считает, что должен принять наказание за то, что не удержал знамя? А кто бы удержал? Кто бы мог остаться непоколебимым до конца в такой мясорубке? — Не знаю, кто смог бы, — услышав его ответ, я осознал, что последние мысли произнес вслух. — Но я должен был. Должен! — Ничего ты не должен. Если только жить счастливо. Работать в огороде, помогать матери по дому… но война — никак не для тебя, и ей ты ничего не должен. — Но как… как я мог остаться в стороне, когда все шли на войну? — удивленно спросил он. Как? Да очень просто. Но просто для меня сейчас, не для него. Нас прервал немолодой офицер, подошедший ко мне и попросивший следовать за ним к его начальству. На мальчишку он не обращал внимания. — Ну, бывай, — сказал я ему и тут понял, что так и не узнал его имени. Но что уж теперь… я поднялся, придерживаясь за шершавый ствол дерева, стараясь меньше тревожить полыхающий огнем бок. Но поймав взгляд мальчишки, вздрогнул отчего-то, отшатнулся от дерева и застыл прямо, с расправленными плечами и поднятой головой. «Помните, вы — воины, — не раз говорили нам, еще студентам Военной Академии. — Что бы ни случилось, вы воины, и вы всегда должны держать голову высоко. Пусть больно, пусть трудно, но были и будут те, кому больнее и труднее, а они все равно не опускают свои головы! И вы не опускайте, неужели вам и такая малость не по силам?» И как я мог на долгое время забыть эти слова? Тогда же так восхищался ими, повторял их своим товарищам и вспоминал на первых боевых заданиях… Был таким же глупым отчаянным юнцом, как сейчас этот, который стоит рядом со мной и встревоженно и упрямо смотрит на меня… Кажется, и он беззвучно шептал: «Не опускайте голову». — Товарищ полковник… а вы… вы вернетесь? — напряженным от страха голосом спросил он. — Вернусь, куда я денусь. Ты, если хочешь еще увидеться со мной, просто жди здесь, под деревом. Мальчишка кивнул, а я последовал за офицером. Даже не оборачиваясь, я знал, что сейчас мальчишка провожает меня — провожает серьезно, со страхом и с надеждой. Стоит вытянувшись, особенно тонкий и хрупкий сейчас, и смотрит мне вслед своими большими отчаянными глазами…

***

Вернулся я только под вечер, когда большая луна уже выползла откуда-то из-за леса. Мальчишка ждал меня там же, где я его и оставил. Он сидел на земле, опустив голову, и чертил что-то палочкой в пыли. Заметив меня, он торопливо смахнул то, что начертил, и поспешно вскочил. — Сиди уж, — махнул рукой я и сам опустился рядом с ним. — Вас так долго не было, — полувопросительно заметил он. — Я был у начальника здешнего полка и его офицеров. — Вас… допрашивали? — осторожно спросил он и продолжил с какой-то яростной надеждой: — Но вы же ничего им не сказали, да? — Глупый. Как будто между полковниками воюющих сторон не может происходить что-то иное, кроме как допрос. Мы просто беседовали. Вежливо и понимающе улыбались, выражали свои сожаления о том, что мы встретились именно на полке боя, а не в другом, более мирном месте, повторяли «Что поделать, такова война»… Они учтиво предлагали мне рассказать о расположении наших войск, но, поняв, что об этом я говорить не стану, прекратили попытки и пригласили меня на обед. Такие замечательные, интересные, образованные люди… Совсем не похожие на тех, кто с воинственным кличем несся на нас, стреляя и размахивая сверкающими саблями, хотя это одни и те же люди. И позже так же вежливо сообщили мне, что, так как я, увы, не хочу с ними сотрудничать, по своим законам они вынуждены будут казнить меня на рассвете. — Как?! Как же так? — слезы опять заблестели на его глазах. — Вы так спокойно об этом говорите, о том, что вас расстреляют завтра. Но так же нельзя! Вы же полковник, вы много знаете, вы еще нужны нашей стране. Вы должны спастись! — Глупый, — опять сказал я. А что еще я мог сказать этому отчаянному чуду, почему-то не переставшего верить в меня и так сильно не желавшего моей смерти? Он притих. Я тоже ничего не говорил. Луна поднималась на небо все выше. Вспомнив о том, что я так и не узнал его имени, я спросил: — Как тебя зовут? — Ильсо, — прошептал он и едва заметно придвинулся ко мне ближе. — А мой брат… Алько… — он не договорил и спрятал лицо в ладонях. В призрачном свете луны они казались совсем белыми, только темная кровавая царапина протянулась по его запястью. Алько… Значит, он тот самый мальчишка, который спрашивал вчера, не страшно ли умирать. А сегодня он сам уже нашел ответ… Страшно, очень страшно. И еще страшнее — когда один остаешься жив, а брат, друг, верный товарищ упал и больше не поднимется. И когда считаешь, что в этом твоя собственная вина. Ильсо не удержал знамя, оно падало вниз, а Алько, который был рядом, нагнулся, попытался подхватить его, но сорвался и упал сам — прямо туда, под огромные тяжелые копыта. Я не знал, точно ли все было именно так, но почему-то думал, что да. А ведь все они, эти юные солдаты, обещали вернуться… Улыбались, говорили, что ничего страшного… «Мам, ну мне пятнадцатый год уже, что может со мной случиться? Ты только не волнуйся о нас. Там знаешь, какие пушки в армии — во! Под их защитой мигом всех врагов покрошим и вернемся домой. Верно, братец Ильсо?» «Да, мам, Алько прав! В самом деле, все будет хорошо, мы вернемся, обещаем!» — Товарищ полковник, — Ильсо отнял ладони от лица и теперь смотрел на меня с упорной надеждой. — Мы должны спасти знамя. Если бы знамя тогда не упало… Алько был бы жив, и все остальные тоже, и мы бы не проиграли! Это все моя вина, и позвольте мне исправить ее. — Как будто все зависит только от знамени… — Конечно! Пока живо знамя, пока живы вы, наш командир, мы еще не сдались, мы еще не разбиты, мы еще будем воевать! — горячо говорил он. Какой же наивный… Видя, что пока ему не удается меня убедить, он продолжал: — Ради Алько… ради всех погибших, мы должны выжить и спасти знамя. Они… они все поддержали бы такое решение. Они были бы рады знать, что знамя не досталось врагу. И какой же он настойчивый… какая разница, чему были бы рады те, кого уже нет, они все равно уже мертвы. И все же… все же прав Ильсо. Если все сложилось так, что я командир — то я должен соответствовать этому званию и сражаться до конца. Держать голову высоко. Прочь усталость, прочь тоску и сожаления — пусть сейчас снова, как в юности, будет только здесь и сейчас, пусть я снова обрету помыслы и смысл жизни того мальчишки, совсем как Ильсо, каким сам был когда-то. Заметив, как я переменился в лице, он серьезно спросил: — Так вы согласны, да? — Да. Идем и спасем наше знамя. И я обещаю, что на рассвете в этом лагере не будет ни нас, ни знамени, а ружья, приготовленные для моего расстрела, смогут лишь бессмысленно сотрясать воздух.