Темно-алое

Гремела музыка. Не военные марши, нет, хватит их с нас, а какая-то радостная и подвижная мелодия, под которую разряженные пары кружились в танце. Сверху, из-под потолка, на танцующих сыпался блестящий золотистый серпантин и разноцветные гирлянды. Непривычно яркий свет сотен зажженных свечей слепил глаза. Это был мой первый бал после войны. Хотя та большая война за западные земли закончилась еще четыре года назад, но за много миль отсюда, в заокеанских колониях, еще продолжали грохотать пушки, круша стены осажденных крепостей и лишая жизней множество и военных, и простых людей. Там я и провел все это время, пока мир не был полностью восстановлен. Было много убитых… За то, чтобы эти дамы и кавалеры улыбались, смеялись, танцевали сейчас на балу, многие мои товарищи отдали свои жизни. Нет, я не укоряю тех, кто сейчас веселится, а не вспоминает с горечью погибших… Все правильно, все так и должно быть: мертвым — без слов лежать, а живым — веселиться и радоваться этому удивительному миру, пока они еще могут. Я не собирался танцевать, во всяком случае, сначала. Но безумный вихрь беспечного счастья захватил и меня, и я вновь, как когда-то очень давно, отдался этой пестрой круговерти. Сначала я танцевал несколько неловко, все-таки много лет прошло с последнего моего бала, но понемногу начал вспоминать заученные тогда движения и начал двигаться более легко и свободно. Отойдя немного отдохнуть и спокойно постоять в стороне, от нечего делать я стал оглядывать всех этих людей, и одна юная леди привлекла мое внимание. Она стояла у освещенной колонны и нетерпеливо кого-то выглядывала в толпе, иногда вспыхивая радостной улыбкой, но потом смущенно отводя взгляд: «какая досада, опять ошиблась!» Порой поправляла выбившуюся из прически прядь светлых волос, вертела в руках простой белый веер, поднималась на цыпочки, вытягиваясь в поиске того, кого ждала. Вскоре к ней подошел молодой человек в форме военных инженеров, вежливо поклонился и что-то негромко сказал ей, но со своего места я не мог услышать, что именно это были за слова. А она ахнула, выронила из ослабевших пальцев веер и застыла, во все глаза смотря на инженера. А тот тоже стоял и молчал, счастливо улыбался только… Она опомнилась, ее губы разошлись в широкой улыбке искренней радости, слишком огромной, чтобы она могла сдержать ее внутри себя, а на глазах ее, кажется, заблестели слезы… Порывисто обняла его, крепко прижалась, будто говоря: «Родной ты мой, сколько же мы прошли с тобой вместе… Теперь, когда мы наконец вновь встретились, мы больше не расстанемся, никогда!» Мимо них прокружил многолюдный хоровод, увлек за собой, и я потерял их из виду. Позже я еще раз столкнулся с ней. Мы танцевали кадриль, и во время очередной смены партнеров нам выпало встать в одну пару. Когда она увидела меня, ее глаза на миг стали изумленно-круглыми, но вскоре она совладала со своим волнением и продолжила танец, иногда только как-то по-особенному хитро улыбаясь уголком рта. Кажется, она хотела что-то сказать мне, но не решалась. Только когда мы уже кланялись друг другу, завершая танец, она негромко произнесла, так, чтобы слышно было только мне: — Темно-алое… — Айнэ? — предположил я. Других вариантов у меня не было. А Айнэ… это вполне могла быть она. Я расстался с ней и Ильсо несколько лет назад и с тех пор мы не виделись и даже не слали друг другу письма — какие уж там письма, они даже не знали, куда я отправился после того как ушел с праздника во славу победы нашей страны. И пока они смеялись, пели песни и жгли особенно яркие и жгучие костры, я покинул их, оставив их в честно заслуженном ими мире, своих самых первых товарищей и верных спутников. Я по-прежнему считал, что любая война — не для детей. И война в колониях за океаном не исключение. Да, они выросли на войне, они пока что не мыслили для себя иной участи, чем лететь на горячих конях в атаку под темно-алым знаменем. Но я не мог допустить, чтобы они сражались вместе со мной всегда. И потому ушел на новую войну один. И, как видно, не ошибся. Во всяком случае, Айнэ точно не пропала, нашла себе занятие в мирной жизни, за что я ей сердечно благодарен. — А кто же еще, товарищ командир? — с улыбкой ответила она. — А я вас сразу узнала. И так удивилась! Вы — и здесь, на балу! Так необычно! Хотя вы ведь говорили мне когда-то, что умеете танцевать… Тогда Ильсо еще вспоминал, что я собиралась научить его танцевать… И научила, знаете, научила! Он тоже здесь, вы не виделись еще? Она так изменилась… настоящая леди, изящная и так не похожая на ту девочку, которой была когда-то… Которую я не смог однажды защитить. Да, в битве слишком сложно уследить за всеми… но я должен был, ведь я обещал. Она беспомощно улыбалась, прижимая ладони к своей пропитанной кровью рубашке, а от ее глаз протянулись по щекам блестящие дорожки слез… Я успел донести ее до нашего лагеря, нашептывая бестолковые слова утешений. Было так страшно, что не смогу вовремя дойти до тех, кто сможет оказать ей помощь, и с каждой потраченной на бесконечный шаг в густой темной траве минутой я чувствовал, что времени становится все меньше, что она уже замерзает, что совсем недолго осталось до того момента, когда я останусь в этом поле совсем один. Но все же мы вместе закончили этот путь, и когда я вышел к высоким кострам лагеря наших союзников, она еще дышала. К ней сразу же бросились, осторожно забрали с моих рук… Но по тому, каким серьезным и печальным был взгляд врача из их лазарета, я понял, что… что уже все. Хоть кричи, хоть плачь, хоть бери в руки меч и руби сплеча всех врагов, ничего уже не изменишь. Как? Как так случилось? Почему? Я же обещал ей… я обещал всем им… что никто из нас не будет убит. Я думал, что смогу все изменить, что смогу их всех спасти, но сейчас она умирает, а я ничего, совершенно ничего не могу сделать. Я бы заплакал, но она была рядом и смотрела на меня. Я все еще оставался командиром для нее, и я не мог позволить себе слабость. — Мне придется уйти, но я вернусь, обязательно вернусь, — сказал я ей. — Правда? Вы обещаете вернуться? — спросила она так тихо, что я едва расслышал ее слова. Сколько еще мне придется дать обещаний, которые я не смогу исполнить? — Да. Я вернусь. А ты дождись меня живой. Это приказ, — а как еще я мог сказать? Ее губы шевельнулись в привычном ответе: — Есть. И я развернулся и пошел прочь, обратно в темную бесконечность поля. А дальше… Помню только, был бледный рассвет, и воздух был так ясен и чист… Смерть стояла против меня, опираясь на острейший в мире меч. Я пришел оспорить ее право на жизнь Айнэ. Смерть была велика, страшна, несокрушима и каменно-твердо уверена в своей победе. У меня же было только данное однажды обещание и отчаянная необходимость его исполнить. Я не мог… не мог не изменить неизбежную смерть Айнэ. И смерть отступила, обнажив кривые зубы в странной улыбке. Кажется, она говорила мне, что проиграла мне только в этот раз, что в будущем мне больше никого спасти от нее, и что я сам очень скоро вернусь к ней, только не как тот, кто требует, а как тот, у кого больше нет выбора, чем упасть, пронзенным вражеской саблей… Но мне не страшно. Айнэ спасена, и мне уже ничего не страшно. …Я вернулся к ней, когда солнце уже встало. Она была жива, и она ждала меня. Завидев меня, она приподнялась, насколько ей позволяли силы, и радостно отрапортовала: — Приказ исполнен, товарищ командир! Я вас дождалась!.. А сейчас она вся легкая и праздничная, не сохранившая и следа той истории, больше похожей на кошмарный сон, который с облегчением забывают, проснувшись утром. Насколько я понял из ее счастливой и сбивчивой торопливой речи, теперь она работает врачом в госпитале. Да, это хорошо… ее место возле раненых, ведь она так умеет утешать и успокаивать их, хотя сама иногда чуть не плачет… Или уже нет? Выросла, стала спокойней относиться к чужой боли? Нет, все-таки нет… А она внезапно прервала саму себя на полуслове и серьезно спросила: — Товарищ командир… Я… Можно мне снова пойти с вами? — а взгляд совершенно не изменился… с тем же тихим упорством и уверенностью в правильности того, о чем она просит. Да, ни детям, ни девушкам на войне не место. Но она стоит, прямая и упрямая, стоит и ждет моего ответа. В конце концов, если она будет в опасности, я же смогу снова ее защитить… Как тогда, на рассвете… пусть смерть сказала мне, что у меня нет надежды выиграть у нее еще раз. Но… такой надежды не было и в то первое наше сражение. Много ли их еще будет? Многих ли я успею спасти до того, как смерть заберет самого меня? Очень надеюсь, что многих, что приду на помощь вовремя, что не задержусь в пути, потому что если все-таки не успею… то зачем все было? Зачем было то сражение, в котором погибло почти все четвертое подразделение, зачем была отвага юного Алько, погибнувшего в попытке спасти наше знамя, зачем была отчаянность Ильсо, зачем были слезы Айнэ, зачем был тот, казалось, бесконечный, угрюмый и недружелюбный к нам троим лес, а потом — яркие костры до густо-синего неба, песни, новые наши товарищи, долгие и трудные переходы, все рассветы и закаты, которые мы встречали вместе, зачем были стремительные атаки под темно-алым знаменем цвета нашей крови, если я даже не смогу спасти ее, когда придет время? И я ответил: — Да.