Темно-алое

Мы шли по ночному лесу. Справа, слева, спереди и сзади — со всех сторон нас окружали хмурые темные ели, пытающиеся схватить и остановить нас своими колючими лапами и вырвать, отобрать наше знамя, все потрепанное, прорванное, в пятнах крови и черного пороха. Знамя нес я. Сначала Ильсо настаивал на том, что именно он должен нести знамя, раз уж ему это доверили с утра, когда мы отправлялись на сражение. Но знамя было тяжелым, а Ильсо — уставшим, еще и хромым. Он ни разу не упомянул об этом своем ранении, но и полностью скрыть не мог, как ни старался идти прямо, не обращая внимания на боль. Он упрямо сжал губы и не отставал от меня, хотя видно было, что это ему нелегко дается. Если бы я мог, я шел бы помедленнее, с частыми привалами, чтобы дать ему (и себе тоже) отдохнуть. Но близился рассвет, и нам надо было уйти как можно дальше от лагеря противника, пока они не обнаружили наше отсутствие. Маленький зверь вгрызался в плечо все беспощадней, бок разгорелся с новой силой, но я не имел право выдать это. Если даже Ильсо молчит о своей ране и безропотно идет со мной рядом, то я тем более не должен показывать своей слабости. Я — командир, и я обязан быть сильным и надежным, обязан сгорать, ведя своих подчиненных за собой, пусть из них у меня есть только один маленький мальчишка, которому едва ли исполнилось двенадцать. Сумерки становились все бледнее, и восточный край неба уже начал светлеть. Я, насколько мог, прибавил шаг, взяв за руку Ильсо, чтобы он не отставал. Его ладонь была теплой, такой настоящей и живой… Какое счастье, что он не погиб утром в бою! Когда за нашими спинами раздался хруст ломаемых веток и топот копыт, приглушенный мягкой подушкой мха, я мог только оттолкнуть Ильсо назад и выставить перед собой знамя, как последнюю нашу защиту — оружия у нас не было. Так быстро… солнце даже не встало, а нас уже нагнали и сейчас без труда убьют в расплату за побег. Только… Ильсо-то за что? Ведь умереть должен был лишь я один, мальчишку им незачем было расстреливать. А теперь, получается, я только навредил Ильсо и обрек его на смерть, желая спасти его? Как глупо… Конь подходил все ближе, и я почувствовал, как к сердцу подступает густая и вязкая тьма. Прежде мне никогда не приходилось встречать врагов безоружным. Кровь тяжело долбилась в виски, призывала сорваться с места и бежать, бежать… Но я оставался на месте, потому что не мог позволить себе умереть от выстрела в спину, как трус и предатель. Если встречать опасность — то уж лицом к лицу, с гордо поднятой головой. Тем более что за мной — Ильсо, еще слабее, чем я. …Когда надо защищать не только себя, а и кого-то еще, прибавляется сил и отчаяния… Когда всадник показался из-за плотного строя елей, стало ясно, что он не несет в себе угрозу. Маленькая поникшая фигурка, которая при виде нас вздрогнула, всхлипнула и таким знакомым звонким голосом воскликнула: — Товарищ полковник! — Айнэ, ты? — радостно откликнулся Ильсо, подавшись вперед. Значит, не ушла все-таки, ослушалась моего приказа… Айнэ… Такое нежное певучее имя, подходящее для доброй сестры и заботливой матери, а не для этой отчаянной и непослушной девчонки… Она спрыгнула, почти свалилась со своего коня, подбежала, спотыкаясь и неуверенно держась на ногах, к Ильсо, повисла у него на шее и разрыдалась. — Ильсо… Они… они все… мы же ели из одного котла, спали на соседних койках… — сбивчиво говорила она сквозь слезы. — А теперь… когда знамя упало… они… кровь, кровь, столько крови… Почему?! За что их так? Они же… мы же… Почему? Ильсо молчал, и взгляд его серых глаз погрустнел, погасли в них золотистые искорки. Откуда он мог знать, почему? И я… я тоже не знал. Просто… «такова война, ничего не поделаешь» — как любезно говорили со мной офицеры. Но нет, неправда. Нельзя так, чтобы «ничего не поделаешь». Можно, все можно изменить, и это должны сделать мы, мы трое, раз никто больше не пытается. Нам — огнем гореть, приходить к тем, кто ищет спасения, на помощь и зажигать других своим светом. Нам — ради защиты брать в руки твердую сталь клинка и вставать непрерывным строем на пути врага. И это не глупость, а необходимость. Но умирать — не нам. Я не позволю больше никому умереть. Ни Ильсо, ни Айнэ, ни тем, кто, возможно, придет потом. Айнэ почти успокоилась, и только тихо всхлипывала на плече Ильсо. Поймав на себе мой взгляд, она отступила на шаг от Ильсо, склонила голову и произнесла не звонким уже, а таким… как струна, звучащая в тумане, голосом: — Простите… Я не выполнила ваш приказ, не уехала домой… Мне… мне очень жаль. Если хотите — хоть расстреляйте меня, я пойму… И эта туда же. Как будто очень надо мне их всех наказывать — и Ильсо, и ее. Они выжили, единственные из многих — и за одно это стоит горячо благодарить их, а уж никак не порицать. — Жива осталась, вот и замечательно, а остальное неважно, — отозвался я. — Раз уж пришла, больше гнать не буду. Но и ты в таком случае в будущем всегда исполняй мои приказы. Она торопливо закивала, но все-таки еще раз пробормотала робкое «простите». Да, все-таки имя Айнэ ей подходит лучше всего… Ильсо, до сих пор стоящий неподвижно, пошатнулся и чуть не упал, но Айнэ, заметив это, вскрикнула и метнулась к нему, как и я, и мы одновременно успели подхватить его. Но Ильсо, вновь обретя равновесие, отстранился от нас и негромко произнес побледневшими губами: — Оставьте, со мной ничего страшного. Нам ведь уже пора идти, да? Солнце скоро встанет, вас, товарищ полковник, начнут искать и, не найдя, снарядят погоню. А мы здесь сидим… так чего же мы ждем? Увидев, с каким выражением мы на него смотрим, он упрямо заявил: — Я еще могу идти. Честно. — Ой, а… Ильсо, тебя ранили? Ты же не умрешь, скажи же, что нет! — в голосе Айнэ слышался откровенный ужас и она, казалось, была готова или опять горько разреветься, или же броситься с револьвером на тех, кто причинил Ильсо боль, и стрелять, стрелять, стрелять, пока темно-алый туман не поплывет перед глазами… — Не бойся, сестренка, — широко и искренне улыбнулся Ильсо. — От такого не умирают, только болит вот… Но поболит и пройдет, это не страшно. — Страшно, — возразила она. — Знаешь, как страшно… Дай хоть тебе помочь, перевязать рану, помнишь, как тогда, на курсах подготовки к воинской службе, когда Алько… — ее голос задрожал, но она нашла в себе силы продолжать дальше, стараясь воспоминаниями о прошедшем заглушить и боль Ильсо, и свой страх за него, — Когда Алько порезался об осколки стеклянной бутылки, и я его тогда бинтовала, а он, как и ты сейчас, только морщился и говорил, что не стоит таких забот… — она обернулась ко мне и с мольбой попросила: — Пожалуйста, командир, разрешите нам задержаться еще ненадолго, я должна ему помочь, он же не сможет так идти! За кого она меня, интересно знать, принимает? — Конечно, разрешаю, — сказал я, а у самого в голове промелькнула мысль, что, обратившись не по уставу — не «товарищ полковник», а «командир», она поступила правильно, единственно верно. К чему теперь чины и звания, такие пустые и бесполезные здесь? «Командир» — звучит яснее и звонче, и лучше обозначает то, кем я теперь должен для них быть. На миг стало страшно — а вдруг не справлюсь, не смогу стать достойным командиром? Нет, я просто не могу, не имею права не стать. Если я уже зажег свой свет сегодня ночью, забрав наше знамя из стана врага, то мне нельзя дать ему потухнуть. — Воды… тут есть вода? — озабоченно спросила Айнэ и пояснила: — Чтобы было не так больно снимать присохший бинт… Ни у меня, ни у Ильсо не было воды. Да откуда бы? Но она сама что-то вспомнила, подскочила к своему коню, который послушно ждал ее чуть в стороне от нас, и сняла притороченную к седлу флягу. Ильсо тем временем сел в мягкий зеленый мох, закатал штанину на вытянутой ноге и начал осторожно отковыривать от своей ноги побуревшую марлевую ткань. — Постой, я сама, — Айнэ опустилась рядом с ним на колени, и, сосредоточенно закусив губу, отвинтила тугую крышку фляги и небольшими порциями вылила из нее достаточно воды на забинтованное колено Ильсо. Когда ей удалось избавиться от старого бинта и рассмотреть рану, ее глаза стали отчаянно круглыми, и руки мелко задрожали. — Ильсо… как же так… — недоуменно и горько прошептала она. — Ну чего ты… Заживет нога, и ты даже сможешь научить меня танцам, как грозилась когда-то… — А… ага… — пролепетала она нерешительно, и, чтобы не дать вновь прийти тишине и страху, обратилась ко мне: — Товарищ командир, а вы умеете танцевать? — но сама, кажется, смутилась от неуместности такого вопроса здесь, в глухом лесу. — Умел когда-то… — неопределенно ответил я. Да, в то далекое время, когда я был молод, полон надежд, радости жизни и уверенности в том, что поступаю правильно — в то далекое время «когда-то» я умел и очень любил танцевать. Тогда мы, выпускники Военной Академии, не пропускали ни одного бала — и не только потому, что хотели познакомиться там с дамами и пощеголять в их обществе в своей новенькой форме с красивыми погонами, а еще и просто потому, что нас неудержимо влекло к пышным торжествам со всеми их роскошными букетами редких цветов, украшающими залы, с множеством ярких свечей на ослепительно сияющих хрустальными подвесками люстрах, с до блеска начищенными светлыми паркетами, по которым можно так легко и стремительно скользить, с высокими окнами, за которыми сгущалась чернильная тьма с редкими проколами бледных звезд, со всей беззаботностью и беспечностью мирных людей, не знающих войны. Да и сам я не знал тогда, что война — не только блестящие планы операций, обсуждаемые на военном совете, и триумфальное возвращение героев домой после очередной победы, а в гораздо большей степени грязь, страх и темно-алая кровь тех, кто никогда больше не вернется домой. Как и мы, возможно, как и мы… Вилась белой змеей лента свежего бинта, который она достала откуда-то из кармана, а Ильсо отстраненно наблюдал за тем, как быстро и старательно она работает. Да, по такой сразу видно: все-таки ее место именно здесь, рядом с полем боя и ранеными. …Только почему она все-таки пошла в солдаты, а не в медсестры? Что-то большое и теплое толкнуло меня в затылок. По старой привычке ладонь сама потянулась к поясу, за оружием, но нащупала лишь пустоту. Забрали же у нас оружие, еще тогда, сразу после сражения… Я резко развернулся и увидел прямо перед собой приветливые глаза коня Айнэ, склонившего голову, чтобы обнюхать меня и таким образом познакомиться. А кстати, Айнэ… она еще не рассказала мне, как провела последний день и каким образом очутилась здесь. Но, судя по ее виду и поведению, ясно, что среди пленных ей сегодня бывать не приходилось. А значит, ее оружие осталось при ней. Да, вот оно, тоже прикреплено к седлу… Отлично. Одна сабля и один револьвер — не так уж много на троих, но пока что нам хватит. Конь фыркнул и взмахнул хвостом. — Хороший, братец, замечательный ты у нас… — негромко сказал я ему и ладонью провел по его короткой жесткой шерсти. Он ткнулся носом в мой лоб и застыл, довольный. — Его зовут Кайто, — сказала Айнэ, услышавшая мои слова. Я почувствовал легкое разочарование. Почему-то я был уверен, что она зовет своего коня «Май», как последний, самый нежный и теплый месяц весны. — Кайто — это значит «встреча», — добавила она. А ведь и правда… Хорошее имя. Тем более что именно Кайто стал причиной нашей встречи, нашим спасительным чудом. — А с вами… а с вами все в порядке? Я же вижу, что нет… — Айнэ подошла и встала рядом, с тихой настойчивостью глядя мне в глаза. — До того, как на войну пошла, я врачом хотела стать, помогала медсестрам в больнице, тогда и научилась замечать, когда кому-то плохо, даже если он молчит… Прямая и такая серьезная, похожая на Ильсо… Даже слишком, на мой взгляд: таких легче сломать, и тяжело им приходится и в жизни, и особенно на войне… Почему, почему они здесь? Почему я прямо сейчас не могу вернуть их домой? Если прямо сейчас нас найдет враг, то что я смогу сделать, я же не смогу спасти их, защитить… Я… я… почему, почему, почему?! — долбилась тяжелая мысль в висок. Нет… — Мы вернемся, все мы обязательно вернемся домой, — твердо пообещал я им. — И никто не будет сломан.