Звезда разлуки

Человечески любить мы можем иногда десятерых, любовно — много — двух. Нечеловечески — всегда одного…

      Солнечная Сицилия перестаёт радовать очень быстро, и пусть Мирон старается не подавать вида, Ди за несколько лет научилась отлично его читать. Она хорошо понимает, что сейчас происходит, и старается хоть как-то помочь.       Провалявшись пару дней на белоснежном песочке, девушка решает сменить локацию и тащит безразличного к перемене места обитания Мирона на Пантеллерию. Там Окси чуть оживает, отвлекается на изучение нового места, ночами зависает на открытой мансарде, пишет что-то в блокнот, засыпает под утро.       Они не занимаются сексом и почти не разговаривают в эти дни. Диляра взрослая реализованная женщина, со своей историей за плечами, и она понимает, что её нынешний максимум — молчаливая поддержка любимого человека, без нарушения личных границ. Между ними нет нервозности или отчуждения, только тепло и принятие с одной стороны и не озвученная благодарность с другой. И от этого ему вроде бы становится немного легче. Казалось бы, нужно расслабиться и дать всему идти своим чередом, но глухая тишина в трубке и в груди не дают толком наслаждаться красотами пейзажей, теплом моря и духовной близостью с любимой женщиной.       Он думает: «Как ты там?»       Он пишет: «Здесь красиво, тебе бы понравилось».       Он спрашивает за завтраком у Диляры: «Ты не будешь против, если я как-нибудь привезу Славу сюда погостить?»       Мирону давненько стоит признаться, хотя бы самому себе, что без связи со Славой, даже эфемерной, эмоциональной, он никогда не будет чувствовать себя полностью расслабленным или удовлетворённым. Мирон без него никогда не почувствует себя полностью счастливым. Пусть на этот раз о тайм-ауте попросил Карелин, очевидно уставший от случившейся сумасшедшей весны с пандемией и локдауном, обручением Мирона с Дилярой, некрасивого демарша Саши, вставшими с ног на уши обстоятельствами жизни каждого из них, это не имеет никакого значения. Мирон с самого начала не собирался уступать, на опыте зная, что этот «детокс» им обоим ни к чему. Ему заранее было тошно и муторно от мысли, что Слава закроется и сам с собой будет переваривать предстоящий развод, но после долгого изматывающего разговора отказать не может. Он очень хорошо понимает одну единственную вещь: Славка имеет над ним нечеловеческую власть. И это не только и не столько связь, секс или идеально совпавшие пазы кусочков их головоломки, у Мирона к Славе огромная бескомпромиссная любовь. Если Слава просит дать ему немного времени, он его несомненно получит.       В итоге они договариваются, что попробуют вновь установить границы, понять, как долго могут нормально существовать «отключив» связь, не уточнили только, что подразумевается под определением «нормально».       Мирону сложно уже на третий день. Но тошно становится через семь.       Метка в этот раз не болит, происходит что-то даже более угнетающее, нежели глухая ноющая боль: он вдруг перестаёт ощущать связь. Совсем, как будто татуировка — просто рисунок, фраза набитая неизвестным мастером, никак не связанная со Славой. Ближе к вечеру звонит Замай. Они не друзья и, принимая вызов, Фёдоров даже не сразу понимает, с каким именно Андреем будет разговаривать, но, услышав тихое и безрадостное: «Прилетай, здесь что-то происходит», узнает сразу, хоть и не привык к таким интонациям. Наконец-то Мирона окатывает истинный ужасом, ведь если лучший друг Славки, известный нордическим характером, признаёт своё полное (а иначе он бы не позвонил) бессилие в отношении сложившейся ситуации и зовёт его в Питер, ничего хорошего ждать не следует.       Сборы, паром, такси, аэропорт — всё как во сне, и лишь печальный взгляд Диляры, которую он даже не поцеловал на прощание, как показатель степени хуёвости этих всех экспериментов.              Мирон не ждёт ничего хорошего, но то, что он видит, открывая квартиру Славы своим ключом, превосходит даже самые смелые ожидания. От уютной обстановки, всегда старательно поддерживаемой ненавидящим бардак Карелиным, не осталось и следа. Везде разбросаны осколки посуды, пустые бутылки, банки, в разных местах на полу валяются исписанные убористым Славкиным почерком блокнотные листы, смятые, разорванные, истерзанные. Фёдоров прикрывает дверь и, оставив чемодан в прихожей, не разуваясь проходит вглубь квартиры. В гостиной он видит остатки вечеринки: на разложенном диване лежат сваленные в кучу женские вещи и картины, стол, отодвинутый от развороченного ложа, утопает в бутылках, окурках и остатках готовой еды, на полу видны белёсые разводы, и Мирон не хочет знать, что именно за жидкость была задействована. Миновав живописные развалы, он, не заглядывая в домашнюю студийку, идёт прямиком в спальню, готовый увидеть там всё, что угодно, но натыкается лишь на опрокинутого навзничь Славу, лежащего поперёк кровати. У Мирона холодеет спина и он тратит несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Когда он делает шаг по направлению к постели, из глубины комнаты ему под ноги бросается испуганный Фил. Кот жалобно мяучит и жмётся к ноге знакомого человека. Мирону кажется, что он попал в чей-то дурной сон, ведь в обычном мире над своим питомцем Слава трясётся как ненормальный. Филя — звезда и всеобщий любимец. Только совсем далёкий от постоянной тусовки Карелина человек не знает трогательную историю о том, что котёнок родился самым слабеньким, и кошка почему-то отказалась от него, а будущий хозяин буквально выкармливал малыша из пипетки, массировал животик, не спал ночами, носился к ветеринару…       Фёдоров берёт животное на руки, ласково чешет между ушей, приговаривая, какой тот хороший и красивый мальчик, успокаивая кота, потихонечку успокаивается сам, делает три глубоких вдоха и подходит к постели. Он нависает над лежащим на кровати Славой, бегло оглядев распластанное звёздочкой тело. Кожный покров бледный, но не синюшный, грудь вздымается медленно, ровно. Отпустив кота на постель, Мирон наклоняется, по-животному обнюхивая рот и шею Карелина, приподнимает веко, видит, что зрачок расширен, но реакции на свет нет. Окси, облизав губы, нервно сглатывает, вновь считает про себя до десяти и на этот счёт дышит, — только панической атаки ему сейчас недоставало, тоже мне, хорош спаситель. Максимально сконцентрировавшись на своих ощущениях, он хватает Славу за плечи и открывается полностью, давая почувствовать всю боль и нервное напряжение, сдерживаемые усилием воли с того момента, как он пересёк порог этой квартиры. Мирону страшно, что он опоздал и, схватив безвольное тело за плечи, он начинает трясти Карелина, пытаясь разбудить. Кажется, он совсем теряет самообладание, начинает лупить Славку по щекам и натурально орёт, орёт громко и отчаянно, но не добившись результата, трясущимися пальцами набирает сначала Андрея, который и без того вот-вот должен был приехать, а после — скорую. Когда, с горем пополам объяснив, что произошло, он кладёт трубку и вновь сжимает ладонь Карелина, на сгибе локтя Мирон замечает след от инъекции. Не контролируя себя, он судорожно шепчет Славе просьбы не подыхать, перемежая ласковые уговоры с отборным матом, такой мизансценой их и застает Замай: скрючившийся на постели Окси прижимает Славу к своей груди и безумным шёпотом обещает удавить его, если тот сдохнет.

—

— Просто ответь мне, как ты это пропустил? — устало спрашивает Мирон.       Они сидят в приёмном покое одной из лучших наркологических клиник города, и Андрей, как человек имеющий юридически заверенную доверенность, дающую ему право подписывать за Славу некоторые виды документов, методично заполняет анкету. — Как я это пропустил? Мирон, давай вот сейчас без обид. Я занимаюсь всеми вопросами Славы, какими только могу, серьёзно, и первый раз в три года полетел домой, всего на несколько дней, кто мог подумать, что я застряну там почти на месяц! С этой пандемией все как с ума посходили, я еле-еле вернулся из Бишкека, прилетел вот только вчера. Вечером сразу поехал к Славке, но он предложил встретиться в городе, был подбухан, я проводил его домой, хотел остаться на ночь, он меня дальше порога не пустил, согласился увидеться только утром. Я сразу набрал тебе, потому что, ну, я всего лишь его лучший друг, у меня внутри нет датчика пожарной тревоги, срабатывающего на грядущий передоз. Просто не понравилось состояние Славки вчерашнее, я вижу, когда ему плохо. Как ты это упустил?!— устало бросает Андрей.       Фёдоров растирает лицо руками, не имея желания оправдываться, но всё-таки произносит: — Мы договорились, что на некоторое время прикроем обмен эмоциями, чтобы понять, какой максимальный срок можем выдержать друг без друга. Он попросил. Это так работает, что я не могу ему отказать. — Выяснили? Ничему жизнь тебя не учит, да, Мирон Янович? — Я до сих пор жалею, Андрей, что тогда предложил расстаться. Если тебе интересно. — А что теперь мне твои истории? Всего этого не было бы, если бы ему срочно не пришлось перестраиваться. Ни «лубочно-мамлеевского сибпанкового», ни кудрей разноцветных, ни наркоты. Он же втрескался в тебя с самого начала, сложно, знаешь ли, было не заметить. — Я не собираюсь сейчас перед тобой оправдываться! Вот будет у тебя соулмейт, приходи, поговорим! — начинает закипать Окси, — Вообще не только Слава…       И неизвестно, чем бы закончилась беседа, но уже набравшего в лёгкие воздуха для монолога Окси прерывает врач, вышедший из палаты, куда положили Славку. Андрей и Мирон не сговариваясь поднимаются и одновременно. Доктор смотрит устало, спрашивает: — Кто из вас Мирон, молодые люди? Ваш друг пришёл в себя и зовёт Мирона, настойчиво просит зайти. Конечно, мне не хотелось бы допускать сильных эмоций, имейте в виду, это чудо, что всё так сложилось, мы вытащили его буквально с того света. Постарайтесь успокоить пациента, пообещайте всё, что попросит, и оставьте на нас, ему нужен максимальный покой. Я предупреждаю сразу, подумайте, как поговорить о терапии. Даже если это не попытка суицида, наркотическая интоксикация в принципе даёт очень сильный износ организма. Настоятельно рекомендую пройти курс реабилитации после того, как мы здесь поднимем его на ноги.       В повисшей тишине становится слышно, как противно пищат приборы обеспечения жизнедеятельности в палате, расположенной за спиной врача. Андрей отступает на шаг назад, кивает Окси, просит: — Давай, Мирон, заходи, мы с доктором пока обсудим перспективы.

—

— Славка, Славка, Славка, — шепчет Фёдоров, упираясь лбом в шею Карелина, трясущимися пальцами он находит потеплевшую ладонь, сжимает, — зачем ты, Господи, Слав, зачем? — Я просто хотел, чтобы ты был счастлив, Мир. Я чудовище, я порчу всё, к чему прикасаюсь, разрушаю, тяну вниз, на самое дно. Я не хочу тянуть тебя с собой, — тихо отвечает Слава, а Мирон чувствует разряд чистой боли, сосредотачивающейся под ребрами.       Он поднимает голову и глядя Славе в глаза медленно произносит: — Я найду эту малолетнюю суку и запихну ей в глотку, каждое слово, что она сказала тебе, ты понял меня? Ни один её лживый вдох не стоит и твоего мизинца слышишь? Никогда никто и ничто не стоит прерванной человеческой жизни.       Слава сглатывает, отрицательно машет головой. — Мирон, не говори глупостей. С кем ты собрался beef мутить? Она же девочка, к тому же ещё маленькая, она просто была не готова к таким отношениям, да и правильно она всё сказала. Я поломан с самого детства, я посредственный артист, поднялся на хейте, газлайтер, абьюзер, херовый муж, даже соулмейт так себе… — Замолчи немедленно! Уясни себе раз и навсегда, Слава, верить словам уязвлённой женщины нельзя. Ты хороший сын, отличный друг, талантливый автор со своей аудиторией! Что ещё более важно, ты глубокая, многогранная личность, думающий и тонко чувствующий человек. Мой самый хороший и заботливый, самый родной и красивый мальчик, лучшая часть меня, — торопливо проговаривает Мирон, прижимаясь ближе. Он целует Славе лицо, трётся носом о его нос, гладит по голове. Карелин фырчит, купаясь в нежности, что проникает через связь и ласковых прикосновениях. — Я чуть не умер, Слава, — серьезно продолжает Мирон, — в твоей спальне сегодня, когда подумал, что опоздал, ты понимаешь? А всё, что она сказала, — бред девчонки, чьи ожидания не совпали с реальной действительностью. Доверься мне, мы переживём, Слав. Вместе. Ты поправишься и подпишешь все нужные документы, дашь этой женщине развод, и пусть катится к чёрту. Я не спущу с тебя глаз! Подлечимся и заберу тебя в Италию! Там хороший климат, натуральная еда, экология — просто сказка. Апельсиновые сады, оливковые рощи, благодать, а по ночам над Пантеллерией такие звёзды, твои любимые созвездия незаходящие и луна вообще с другой стороны! Слав, тебе понравится, я обещаю. Побудем вдвоём, забьём на дела, просто потупим, поплаваем в море, сгоняем на виноградники. У родителей Дили там дом, ты же знаешь, она хорошо к тебе относится и не против моей идеи. Я давно хотел предложить, но думал сюрприз сделать, ближе к зиме, чтоб ты на солнышке побыл, а тут вот как всё обернулось. Ты же просто не представляешь, какое ты сокровище, Карелин. Я загнусь без тебя и весь рурэп пиздой накроется, да и в «клуб 27» ты уже опоздал, «оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королём».       Услышав последнее, Слава растягивает губы в подобии улыбки, и Мирон наконец-то чувствует отголоски ровного тепла, клубящегося под рёбрами. Они со всем справятся, и он никому, никогда больше не позволит оскорблять или манипулировать своим любимым человеком.

—

      Спустя несколько часов, после разговора с заведующим отделением и подписания всех документов, оставив уснувшего Славу под присмотром врачей, Мирон и Андрей выходят из стен клиники. Закуривают. Светлое питерское лето вступает в свои права, не давая сумеркам захватить положенные им по времени часы позднего вечера. Воздух головокружительно пахнет сиренью, а погода на редкость тёплая, дует ласковый ветерок. В такой вечер хочется плыть на кораблике по Неве, пить шампанское и дышать одним воздухом с тем, кого любишь, без кого жизни нет… — Я останусь, — произносит Андрей и, заранее предупреждая бесполезный спор, просит смягчившись, — просто прими мою инициативу, ладно? У тебя должны быть силы на вас двоих в ближайшие несколько дней. Езжай к Славке, вызови клининг, закажи еды, сходи в душ, покорми кота, отоспись. Нет, знаешь, лучше сначала потискай и покорми Фила, потом всё остальное. Простые механические действия, Мирон. Слава жив, мы успели, он поправится, и это главное. Завтра к обеду будет ясно конкретнее по состоянию. — Хорошо, — устало кивнув, соглашается Мирон. Кот, клининг, еда, сон, выглядит, как план. — Дальше что? — Посмотрим на динамику, выберем клинику, лечащий врач советовал парочку адекватных мест. Будем делать всё, что от нас зависит. Потом увезёшь его на море, к рощам своим, звёздам и экологии. Физически он восстановится, это реально, но вот остальное, сложнее. — Ирине Валерьевне, наверное, пока не надо говорить, — невпопад тянет Мирон. Андрей молча кивает. Они решат эти вопросы по мере поступления информации.       Мирон мнётся несколько секунд, а потом, видимо, что-то решив для себя, неловко обнимает Замая. Тот, на удивление, не отстраняется, быстро прижимает и ободряюще хлопает по спине. Они расходятся не произнося ни единого слова. Мирон садится в подъехавшее такси, Андрей возвращается в больницу. Каждый понимает, что сегодня оба избежали огромной беды. И не только они. Избежали. Огромной. Беды.