Там, где нас больше нет

«daughter — lifeforms»

             — Не ожидал, что вы всё-таки согласитесь на разговор, пусть и при таком особом условии, — он смотрит на протянутую пачку сигарет и вежливо отказывается — курить бросил давно, ещё после развода с Мэй Мэй несколько лет назад. Табак напоминал ему прошлую замужнюю жизнь и, по правде говоря, воспоминания эти вызывали отнюдь не самые приятные чувства. — Так позвольте поинтересоваться, Итадори-сан, что вас так резко заставило поменять решение?              Итадори Васуке, единственный родственник Итадори Юджи, казался полной противоположностью своего внука — пусть Кенто знает характер парня со слов друзей, знакомых. Замкнутый и необщительный, судя по складкам между бровей — часто хмурится, и наверняка много ворчит и злится, просто потому, что характер такой.               Итадори-старший казался из тех людей, которые не приемлют, когда что-то идёт не так. Но вот что удивительно — наверняка и побег своего внука воспринял тоже в негативном цвете, но почему-то, в отличие от остальных, единственный из всех отказался прийти, поговорить.              Кенто переводит взгляд с хмурого лица вперёд, на улицу, куда более светлую, дружелюбную. Сидели на крыльце дома и пили чай, пока тёплая погода им позволяла. Этот спальный район Токио был одним из самых тихих — Кенто ценил подобные места, не терпящий людскую толпу и центральные, густонаселённые районы по типу Сибуи, Синдзюку. Ему больше нравятся такие спокойные, размеренные, как Йокогама — и он правда рад оказаться здесь после шумного Икебукуро.              — Вы, молодёжь, — внезапно разбивает тишину Итадори, бросив короткий взгляд на Кенто, — всегда задаёте кучу ненужных вопросов по типу «Почему? Зачем? Из-за чего?». Не проще ли заткнуться на несколько секунд и оглянуться — может, тогда сами увидите ответ, лежащий прямо перед носом?              На резкое замечание Кенто решает никак не отвечать — попросту не знает, что противопоставить истине. Пусть и не совсем вяжущейся в их случае, но как-либо возражать человеку более старшему не решается. И смотрит, как зелёный лист, сорвавшийся со старого дуба, летит на землю, приземляясь прямо перед ними.              Итадори вздыхает, тушит сигарету в пепельнице, покачивая головой. И переводит выцветшие, проницательные глаза на Кенто, глядя, кажется, прямо в душу.              — Сейчас должны прийти. Жди, нетерпеливый.              Кто должен прийти, конечно же, не говорит. Кенто поджал губы: ему так и хочется сказать, как сильно устал он ждать, как надоели эти загадки,  молчание и тайны. Ждать неизвестности или ответов, а может, не самые хорошие известия от своих подчинённых — время уходит, поиски же, длящиеся слишком долго, ведут их только вглубь, темнее. Родители Годжо Сатору, в отличие от бездействующего Васуке, давят всё сильнее, угрожая передать дело другим, что сильно скажется на их репутации.              Он смотрит в эти светло-карие глаза, мудрые, уставшие и отстранённые — такие, какие есть у каждого старика. Но вовсе не скорбящие. И задаётся вопросом — а любил ли этот человек вообще своего внука?              Накопленное вырывается, пусть Кенто, всё-таки, удаётся отчасти сдержаться:              — Скажите честно, вы... не хотите найти своего внука? — и видит, как в выцветших глазах промелькает что-то новое, помимо холода и равнодушие. Понять, однако, не успевает, ведь Итадори быстро переводит взгляд.              — Ты кажешься парнем неглупым, — хрипло начинает он, почёсывая щёку. — Но вопросы у тебя — один глупее другого.              Кенто поражено распахивает глаза, задетый замечанием старика. Чувствует, как внутри вспыхивает злость — спрашивается, да откуда же он, сторонний наблюдатель, должен знать? Когда всю жизнь Кенто руководствуется только холодной логикой и разумом, и чувства, такие сложные, непонятные, но из которых полностью состоят Сатору с Юджи, оказываются не под силам прагматичному уму? Кенто в самом деле уже серьёзно рассматривал совет Иери — отказаться от этого дела — и лишь на одном упрямстве, желании узнать держался на плаву. Луч света — внезапный звонок от деда Юджи, который прежде отказывался помогать.              Кенто думает, что зря сюда пришёл, только потратил впустую время. Что Васуке не даст ответов, и единственное, что он получил — обидные оскорбления. А после, отгоняет эти мысли — нет, глупости, слишком узко мыслишь, на эмоциях.               Карие глаза внимательно наблюдают за внутренними метаниями следователя, пусть тот никак не выдаёт внешне. Итадори-старший, кажется, немного смягчается и обрывает чужие мысли:              — Скажи, юнец, у тебя есть дети?              Кенто отрывает взгляд от листка, упавшего на землю, удивлённо встречаясь с карими глазами.              — Нет.              — Тогда понятно, почему так и не догадался сам, — качает головой и тянется за новой сигаретой. — Только родитель сможет понять старика, утратившего родного внука.              И замолкает, вдыхая сигаретный дым. А Кенто только прищуривается, открывая рот, чтобы спросить, что всё это значит. Но не успевает ничего сказать — он отмечает, что почему-то резко потемнело, и поднимает голову, сталкиваясь с уставшими тёмно-карими.              — Господин Нанами? — удивлённо спрашивает Иери, забывшись даже поприветствовать старика. — Что вы здесь делаете?              Кенто не успевает ничего сказать — видит, как за ней приближаются ещё три фигуры, знакомые и даже слишком, и понимает, что вопросов к этому человеку, спокойно сидящему рядом с ним, становится только больше.              Иери, всё же, не дожидается ответа Кенто и, извинившись, вежливо приветствует Итадори. А после переводит взгляд назад, так же удивлённо распахивая глаза, замечая знакомые лица.              Кенто слышит знакомый звонкий голос.              — Ты, ты и... ты?! — шокировано выдыхает Кугисаки, по-детски тыча пальцем.              Все поражено смотрят друг на друга, так, словно видят впервые. Немая сцена, однако, длится недолго: Итадори Васуке прочищает горло, обращая на себя шокированные взгляды. И спокойно, уверенно бросает короткое:              — Идёмте.              И все послушно, молча следуют за ним, включая его, Кенто, недавно только возмущавшегося поведением Итадори. Видит по удивлённым глазам всех остальных, что каждый понимает: не просто так, все они, оказались в доме Юджи. Что старик специально их пригласил, по-видимому, что-то скрывая и, возможно, теперь желая раскрыть карты.               Кто-то из ребят (судя по голосу — Фушигуро), наконец, приходит в себя и задаёт вопрос, вполне разумный в этой ситуации:              — Итадори-сан... зачем вы нас всех здесь собрали?              Кенто смотрит на сгорбленную спину жадно, желая так же, как и остальные, узнать, понять. Отбросив прошлую злость, руководствуется теперь только привычными интуицией, логикой, чувствует — что-то действительно важное. Возможно, Васуке, наконец, приоткроет важную часть истории исчезновения, а возможно — добавит только больше вопросов в и без того переполненную копилку.              Неожиданно для него, старик, который до этого только саркастично отвечал, бросает прямо:              — Показать, что Юджи с тем олухом просили отдать вам.              И в этот момент Кенто спиной ощущает, как потухшие взгляды всех четверых загораются, как атмосфера непонимания, повисшая над головами, резко становится напряжённой. Отчасти он понимает каждого — на их месте тоже бы испытывал микс надежды, злости и непонимания в сторону того, кто знал столь важную вещь, всё же продолжая скрывать. Однако даже будучи сторонним наблюдателем, и у него что-то вспыхнуло в груди, пусть не желал в этом самому себе признавать.              — Почему вы говорите об этом только сейчас? — возмущение, нарастающую злость в женском голосе — Кенто отчётливо это слышит, поднимаясь по лестнице. — Вы прекрасно знали, что мы ищем этих придурков уже практически полгода, и продолжали скрывать?              Кенто переводит взгляд с сердитой Кугисаки на спокойно идущего Итадори. Не одна девушка была возмущена, каждый, следующий за стариком, был в смятении, желал получить ответы.              — Потому что такова была просьба моего внука — показать тогда, когда вы будете готовы, — отвечает внезапно, открыто, прямо, без утаек. — Всем вам нужно было время. И Юджи с Сатору вам его дали.              Никто не может возразить, обдумывая. Потому что Итадори Васуке, думает Кенто, оказывается прав; правы и Сатору с Юджи — каждому действительно нужно было время. Ведь именно время подарило всем им возможность что-то осознать, понять. И даже отчасти для некоторых смириться с их побегом, поскольку надежда с каждым днём — найти — всё ускользала.               И оставалось только единственное желание.               Вместе с остальными Кенто застывает перед ободранной дверью, которая, судя по нелепым ярким стикерам, вела в комнату того мальчишки, Юджи. Не оборачивается назад, потому что знает — увидит на чужих лицах вспыхнувшее тяжёлое, то, что наблюдал весь последний месяц.              Васуке молча открывает дверь, пока все остальные замирают на пороге, в нерешительности. Недовольно оборачивается и жестом показывает следовать за ним. Неловко, все топчутся вперёд, врываясь в комнату, в которой жили некогда любимые их люди. В воспоминаниях вспышкой проносится мысль, столь важная, так вовремя упомянутая матерью Годжо — Сатору редко бывал дома, всё это время, видимо, сбегая к Юджи.              И Кенто понимает, здесь действительно жил не один, а двое: рассматривает полароидные фото, развешанные гирляндами на стенах; маленькие записки с шуточными, любовными посланиями; картины, краски, принадлежащие творческому Юджи; лежащая на развороченной постели гитара, которую так горячо любил Сатору — всё в этой спальне кричит о том, сколько же здесь было любви и счастья. Мира.              До Кенто вдруг доходит осознание, что эта комната была нетронута с самого начала, сохранив последнее присутствие своих хозяев. Но в то же время — здесь не было и пыли, затхлости, присущей заброшенным помещениям. А это значит, за ней действительно ухаживали. Не трогали, берегли те вещи, хранившие в себе воспоминания.              Он переводит взгляд на сгорбленную спину Итадори, смотрит, как чужие плечи опускаются. И, наконец, осознаёт, какое ложное создал себе впечатление, как много в этой маленькой, одинокой фигуре чувств: любил, любит и будет любить того, кто был его единственным, дражайшим человеком. Последний во всём этом мире — драгоценный внук. Так много значащий. И думает, что за невероятно сильный, мудрый человек, поступивший так, как поступил. Всё по одной причине — просто потому, что любит.              По-настоящему родные люди всегда поймут, простят и примут. Любой твой путь — каким бы он ни был.               Васуке был именно таким дедушкой: не противостоял решению внуку, уважая его и его выбор.                     Итадори, кряхтя, опускается на колени и достаёт из-под стола большую коробку, исписанную каракулями, размашистыми надписями. Суёт в руки стоящему ближе всех Фушигуро, который, от неожиданности, чуть не роняет её на пол. Когда синие глаза опускаются вниз и видят знакомый почерк, тут же деревенеет, не в силах, кажется, даже моргнуть.              — Что там, Мегуми? — оживает Кугисаки, отрываясь от фотографий, развешанных на стене. В её глазах Кенто замечает этот странный блеск, который присутствует у каждого в этой комнате. В меньшей, в большей степени — не важно, смысл в том, что все впервые достигают полного взаимопонимания в чувствах. В той спальне, принадлежащей тем, кто им так дорог.              Фушигуро ничего не отвечает, лишь поднимает непонимающий взгляд на морщинистое лицо. Васуке кивает, как бы призывая, давая разрешения, и тот дрожащими руками хватается за деревянный край.              Все молча окружают его, стоящего с коробкой, такие же напряжённые, нетерпеливые и в то же время напуганные близкой истиной. Лишь руку протяни — и, возможно, ты узнаешь то, что так долго не давало сердцу покоя.              Васуке смотрит ему в глаза, и Кенто понимает — он, как и старик, лишний здесь, в этот момент, полный откровения. Выходит вслед за ним из комнаты и наблюдает, как тот притворяет дверь, а после — не выдерживает, даже не спрашивает, утверждает:              — Вы отпустили Юджи, — внимательно и пристально следит за реакцией. И, не дождавшись, уверенно добавляет: — Знали всё с самого начала. Хотя стоило сказать лишь слово против — и ваш внук бы вас послушался. Они с Сатору бы остались.              Выцветшие глаза снова заглядывают прямо в душу, морщинистое лицо такое же нечитаемое. Уже разочаровывается, будучи уверенным, что ему так ничего не скажут. Но неожиданно для Кенто, их тишину, периодически прерываемую тихими разговорами за дверью, разбивают. Слова, которые так ожидал услышать:              — Как я мог вмешаться в жизнь этого остолопа? Юджи уже давно не маленький — он взрослый человек. Это его решение и жизненный путь, —  Васуке говорит твёрдо, уверенно, давно расставив собственные приоритеты. И Кенто не успевает ничего добавить, получив ответ прежде, чем был задан вопрос: — И нет, я не считаю, что мой внук мне чем-то обязан. Я не растил его в долг, не ждал стакана воды, будь он неладен. Я просто хотел, чтобы Юджи сам выбрал то, что для него важно и ценно, построил собственную жизнь так, как сам того желает. Ведь в первую очередь он — свободный человек.              И карие глаза устремляются вперёд, туда, где находилась новая страница жизни.               В тот момент, полный откровения, Кенто понимает: никакой этот человек вовсе не маленький, не одинокий. Самый большой и независимый, смирившийся с чужим решением, принявший его выбор. И глядя в эти карие и тёплые глаза, лишь убеждается, что сила, необходимая для такого верного решения — отпустить — являлась безграничной.                                   

«daughter — tomorrow»

      Он стоит на улице, выкуривая предложенную сигарету. Умом вдруг понимает, что снова схватился за старую привычку, но почему-то теперь, после всех этих событий, которые что-то изменили в нём, она не вызывает самые негативные воспоминания.              Кенто видит, как первая на улицу выбегает Нобара, отчего-то смеющаяся в противовес своим опухшим, красным глазам. Её вид пугает, но он думает, что, наверное, сам выглядит не лучше. Замечает, как вслед за ней выходит Сугуру, а после и Мегуми с Сёко. И все, как один, выглядят намного радостнее, не такими хмурыми, сдержанными, как при первой встрече. Слегка даже улыбаются, наблюдая, как заливается Нобара и что-то говорит всем им троим.              Когда Сёко замечает его, тихо стоящего в тени дуба, то машет рукой, подзывая подойти. Кенто тушит недокуренную сигарету и бросает в урну, расположенную рядом, с деревом. Когда подходит, на него обращают внимание и остальные, встречая с лёгкими улыбками. Он поражается этой резкой перемене настроения, но всё же, ничего не говорит.              — Вы, наверное, думаете, что мы поехали кукухой, — усмехается Нобара. — И вы окажетесь совершенно правы.              — Дурочка, — хмыкает Мегуми, притягивая пискнувшую девушку за шею, дурашливо растрепав причёску. — Она шутит.              Кенто переводит непонимающий взгляд с этих двоих на другую пару, которая лишь ещё более загадочно улыбается, наблюдая за кривлянием ребят.               Сугуру догадывается первым, насмешливо говоря:              — Знаете, что было написано на той коробке? — и тут же отвечает сам: — Мне кажется, вам нужно это увидеть самому.              И Кенто только сейчас видит, что тот всё это время держал ту самую коробку, которую теперь можно разглядеть более внимательно, принимая её в руки. Большая, непримечательная, но вся исписанная цветными рисунками: какие-то более аккуратные, действительно красивые, но большинство нелепые, аляпистые и явно там ради шутки. И сразу видно, какие из них принадлежали Юджи, а какие — Сатору. Затем переводит взгляд на огромную надпись: «Воспоминания. Тем, кто будет нас искать», — дальше были нарисованы разным цветом кривоватые рожицы, чем-то отдалённо напоминающие стоящих перед ним людей.               — И гадать не надо, кто что писал, — закатывает глаза Мегуми, тем не менее, не в силах сдержать улыбку.              Кенто понимает, что в эту секунду наступает момент истины. Открывает коробку, в которой, возможно, находились все ответы, которые так сильно жаждал узнать. Но там оказывается... ничего.               Буквально ничего. Коробка совершенно пуста.               И чувствует, как всё в груди переворачивается. Сначала думал, что просто ничего не ощутил. А может, всё одновременно — на душе было так странно, горько, непонятно, что сложно определить, какие же испытывать эмоции.              Нобара, увидев ожидаемое смятение на лице, с улыбкой просто констатирует:              — Воспоминания перечёркнуто, а внутри — пусто. Мы все прекрасно вас понимаем, поначалу были так же обескуражены, как и вы. Я вот, например, вообще разозлилась, — и остановившись на секунду, прикрывает свои глаза. — Но потом вспомнила, что эти двое — с пулей в голове, поэтому и думать нужно нестандартно. То есть так, как они.              — Воспоминания, — внезапно подхватывает Сугуру, — такая важная и сильная вещь, с которой нужно уметь мириться. Мы ожидали увидеть в этой коробке что угодно: какие-нибудь фотки, которые постоянно делал Юджи-кун, или что-то по типу видеокассет, с которыми любил носиться Сатору. Но по итогу всё оказалось куда проще.              — Мы вспомнили, почему эти идиоты любили возиться с подобным старьём. Почему Юджи так любил нас рисовать, почему Сатору всегда таскал ручку с листком бумаги, набивая ритм, записывая строки песен, —  добавляет Мегуми, слабо улыбаясь. — Они всегда говорили, что хотят запечатлеть как можно больше воспоминаний.              — Но «все воспоминания способно запечатлеть только сердце», — до этого молчавшая Сёко внезапно вклинивается в разговор. — А потом, мы увидели то, что лежало на дне этой коробки.              Кенто снова опускает глаза вниз и, наконец, замечает одну маленькую деталь, упущенную ранее. Там, на дне коробке, действительно что-то лежало: совсем не примечательный, сливающийся с окружением, маленький конверт. Осторожно взяв его, переводит глаза на стоящих впереди людей, взглядом спрашивая разрешения. Кивок — и он тут же раскрывает его, замечая маленький...              — Цветок? — Кенто снова переводит удивлённый взгляд на улыбающихся ребят. — Что это значит?              — Это не просто цветок. Это та самая розовая маргаритка, одна из тех, что подарил Сатору Юджи, — поясняет Сёко, с нежной тоской рассматривая конверт в руках. — «Цветок, символизирующий новое начало». Тем самым они хотели нам сказать, что воспоминания, которые двигали нами всё это время, и чувства, вложенные в них — их нужно отпустить. Они хотят, чтобы мы, как и они, двигались дальше.              Вот оно.              Когда Кенто смотрит в их глаза, то понимает, что было не так: он больше в них не видит прежней объединяющей тяжёлой скорби. Утрата, всё это время преследовавшая их, меняется новым чувством — живым, сияющим, и от того более простым, лёгким. Словно каждый из них, сложив эту последнюю деталь паззла в картине, вдруг понял для себя нечто важное, услышал, наконец, последнюю просьбу дорогих людей.              Чувство вины, обиды, злости, непонимания; и более светлые, когда в их жизни присутствовали важные — Сатору с Юджи. Воспоминания, ведущие за руку весь этот ураган эмоций — всё это они осознали, приняли.              И отпустили.                     — Тогда... что вас так рассмешило?              Сёко берёт его за руку, держащую конверт, и переворачивает. Только тогда Кенто замечает, что там тоже было написано корявым почерком              — «Посадить там, где нас больше нет», — читает он и хмурится. Когда же снова раскрывает конверт и заглядывает внутрь внимательнее, то замечает что-то, что напоминает... семечки.              Кенто переводит непонимающий взгляд.              — Эти два идиота подарили нам семена! — Нобара снова издаёт смешок, закатывая глаза. — Представляете? Семена! Да я даже за кактусом уследить не могу, и этот дурень прекрасно об этом знает!              — А я ненавижу цветы, — Мегуми усмехается, прикрыв глаза.              — То же самое, — нежно ворчит Сугуру.              — А я... боже, вы будете смеяться, но несмотря на то, что я владелица цветочного магазин, у меня все цветы дома вянут, — неловко улыбается Сёко. Поспешно поясняет: — Все эти факты о нас они оба прекрасно знали и всё равно вложили в конверт не только цветок. Не фотки, не видеокассеты, не письмо. Семена!              И все снова, как один, начинают смеяться. Это ни капельки даже не смешно; это абсурдно, глупо и нелепо. Но от того, с улыбкой Кенто вдруг понимает, эти семена оказались самым лучшим подарком на свете.               Вечным напоминанием того, что Сатору, Юджи будут всегда здесь, рядом. Что в их жизнях были столь яркие, запоминающиеся личности, пусть сейчас их жизненные пути разошлись.              — Мы никогда не узнаем все причины, имея лишь собственные мелкие догадки, — внезапно проговаривает Нобара, нежно оглядывая коробку с «Воспоминаниями». — Единственное, в чём мы теперь уверены — это то, что они счастливы. И мы тоже будем счастливы, ради них.               Кенто замечает, как за чужими спинами, на крыльце, стоял улыбающийся Васуке. Тогда, в его руках, он помнил, как увидел цветочный горшок. И много распускающихся, уже прекрасных розовых цветков.              Маргаритки. На языке цветов они означают искренность.                                                        

***

             «Нобаре, самой лучшей девушке в моей жизни,         ты беспокоилась обо мне постоянно, ты — самая заботливая, прекрасная подруга, которая заслуживает целый мир. Я не рассказывал тебе многое, потому что знал, как ты будешь злиться, нервничать. За это ты меня прости. Моя главная ошибка заключалась в том, что я так и не понял, как сильно ты хотела правды. Но я не мог дать тебе её — пожалуйста, прости ещё раз, что так и не принял твою руку помощи, которую так отчаянно пыталась мне протянуть. Ведь мне казалось, что я тебя утяну на дно, заставлю захлебнуться вместе со мной. Я люблю тебя и больше всего хочу, чтобы ты была счастлива.»                     «Сугуру, моей душе, дражайшему другу,        не смей винить себя ни в чём: в твоих поступках было только беспокойство, в моих — желание быть независимым. Ты не слышал меня, я не слышал тебя — я глупец (меня это заставил написать Юджи, так что сделай вид, что ты этого не видел), а ты не смей себя корить за то, что просто беспокоился. Ты имел полное право на это сильное чувство. Единственное, в чём мы просчитались оба — не нашли того нужного компромисса, из-за чего всё обернулось так. И пусть я больше не смогу тебе выносить мозг и просто освящать твою жизнь своим присутствием, помни: ты — потрясающий, талантливый, умный. У тебя всё получится. Твои стихи и прозы прекрасны, и я уверен, что в один из дней увижу, как твои работы будут печатать по всему миру.»                     «Мегуми, моей второй половине и любимому кохаю,        ты выручал меня каждый раз, какая бы ни была отвратительная ситуация — я в неоплатном долгу перед тобой. И ведь только сейчас понимаю, как много всего упускал в тебе, как много ты мне не говорил. Я видел, как ты спрятал ту записку. Она ведь была от Мэй? Прости, что стал причиной вашего разрыва. Прости, что так и не смог ответить на твои чувства — ты прекрасен и заслуживаешь такого же прекрасного человека. И ведь кому-то же действительно повезёт с тобой: то, сколько любви и чувств хранится в тебе,  заставит восхититься каждого. Мегуми, я не понял, что значит ты был влюблён в Юджи??? Ладно, прости, не с этого я должен начинать любовное письмо. Мой любимый кохай, мой лучший и потрясающий кохай — честно, я готов завалить тебя тысячью такими эпитетами, но уверен, ты даже половину не дочитаешь. Что как твой сенпай я хочу тебе пожелать? Только всего самого лучшего. Правильно Юджи написал: ты вовсе никакая не жестянка, ты — самая настоящая булочка с корицей. И если кто-то опять тебя будет на эту тему обижать, только свистни!!! Я приду и набью этому уроду морду. (мне тут короче подзатыльник дали, так что запомни, насилие — плохо) (если что, я тоже приду и набью, только скажи!!!)»                     «Сёко, свету моих очей и лучшему боссу, подруге, девушке малышке девушке на миллион,        клянусь, твои легендарные панкейки всегда будут самыми лучшими!!! Ладно-ладно, если серьёзно, я всегда хотел тебе сказать — спасибо. Спасибо большое за то, что всегда выслушивала мои загоны, что выручала, что, наверное, единственная понимала лучше всех. Спасибо за всё, правда. Всегда смотрел на твоё упорство, силу, да в целом — на тебя — с диким восхищением. Всего добилась сама, когда родители от тебя отвернулись (почему ты никогда этим не делилась, пока я ныл про своих????) и этот цветочный магазин, который достался тебе от бабушки, тоже поставила на ноги, одна. (я правда до сих пор с ужасом вспоминаю, как мы втроём — ты, я, Сугуру — восстанавливали его) Ты — реально та самая малышка на миллион. Иери-сан, мне не нужно ничего вам желать, потому что я знаю, что вы и так добьётесь, кажется, всего на свете. Честно говоря, для меня вы стали самой настоящей старшей сестрой: вы всегда учили меня важным вещам, поддерживали так, как больше никто не может. Спасибо большое за то, что дали эту работу в цветочном магазине — в тот период я так нуждался в деньгах, что даже бросил учёбу в художественном универе. Но вы это и так знаете. И всё же — меня, совсем зелёного и только со школы, устроили. Спасибо»                     «— Думаешь, не стоит?..              — Они поймут и так, без этих писем.              — Да. Мне тоже так кажется.              — ...              — ...              — Сатору?..              — ..да?              — Мы же всегда будем вместе?              — Что за глупые вопросы, Юджи? Конечно, я же люблю тебя.              — И я тебя, Сатору.»