Девяносто девять процентов

— Что значит «ограничить контакт»? — со смешком спрашивает Андрес. — Это не мои слова, это просьба Мартина. Он попросил ограничить контакт с тобой. До минимума. Он не хочет…видеть тебя лишний раз и общаться с тобой. Лицо Андреса становится убийственно серьёзным. — Это чушь! Мы дружили десять лет. Мы — родственные души. Он не мог обидеться за то, что я оставил его перед походом в монетный двор. Я объяснил ему, что это необходимо. Он гений, он это понял. Серхио смотрит на него с жалостью. — Не думаю, что дело только в этом, — мужчина поправляет очки на переносице, — ты сфальсифицировал собственную смерть, не сообщив о том, что жив до того, пока я вскользь не упомянул об этом, приехав к нему в Палермо. И то, только потому что нам нужна его помощь. Не из доброты или сочувствия, не для поддержки, — он пожал плечами, — мы ужасно поступили с ним. Я и ты. Он не просто обижается, это глубокая рана от людей, которым он, вероятно, доверял. Это…нельзя простить просто так. Андрес долго думает над этим, но, наконец, кивает. — И что ты предлагаешь? Просто не трогать его, не разговаривать? Позволить ему забиться в свою конуру и горевать в одиночестве? — Я не знаю, — раздражённо говорит Серхио, — может быть. Возможно так будет лучше. Андрес фыркает. Он не собирается бежать от проблемы. Он не позволит Мартину замкнуться в себе и тонуть в яме боли. Не в одиночку. Это похоже на преследование. Мартин не хочет с ним разговаривать, не пускает в свою комнату, не садится рядом, а если рядом — единственное свободное место за столом — забирает еду и уходит в другую комнату. Игнорировать не получается только на занятиях, где они оба рассказывают банде план. Мартин — спокойно и сосредоточенно, Андрес — возбуждённо и вдохновлённо. Но когда он пытается приблизиться к Мартину — тот отходит подальше, а когда пытается коснуться — бьёт по рукам или уходит от прикосновения. В конце концов банда, с чего-то больше сочувствующая Палермо, просит его «отъебаться от мужика, неужели ты не видишь, что он не отвечает тебе?». Это злит Андреса. Он почти срывается, но видит, как Серхио осуждающе качает головой. Последней каплей для него становится то, что утром он видит, как из комнаты Мартина выходит Хельсинки. У Хельсинки в руках большая часть его одежды и ботинки. Чем мужчина занимался в этой комнате, впрочем, было бы очевидно и без того. И до того, как Мартин успеет закрыть дверь своей комнаты на ключ, Андрес раздражённо врывается внутрь. — То есть огромному неотёсанному медведю можно к тебе прикасаться, даже трахать тебя можно, а мне нельзя приблизиться на метр? — голос Андреса больше напоминает шипение. Он зол. А ещё он в отчаянии. Мартин лежит на своей импровизированной (и довольно убогой по мнению Андреса) постели с записной книжкой в руке и что-то пишет карандашом. Он практически не обращает на него внимания, лишь под конец тирады вежливо приподнимает голову и спрашивает обманчиво-мягким тоном: — Ты закончил? — кажется, вопрос был риторическим, потому что он тут же продолжает, — а теперь выметайся из моей комнаты. Андрес идёт к двери, но только для того, чтобы запереть дверь изнутри. Он с таким трудом попал сюда, так что теперь не уйдёт не поговорив. Он подошёл и присел на табурет, стоящий возле постели и служивший, очевидно, вместо тумбочки. — Мартин, — теперь не зло, а скорее виновато произнёс он, пытаясь поймать взгляд визави. Беротте отложил записную книжку и присел на постели. — Палермо. Ты не понял с первого раза, Берлин? Я не хочу тебя лишний раз видеть, разговаривать с тобой и, не собираюсь терпеть тебя в своём личном пространстве, — сказал Мартин севшим голосом, упрямо глядя куда угодно, но не в глаза Андресу. — Мартин, пожалуйста. Я знаю, что ты злишься, что ты обижен, тебе больно. И мне жаль… Дослушивать Мартин не стал. — Чего тебе жаль? Чего тебе жаль, сукин ты сын? — взвился он тут же, — Я думал ты умер! Я готов был сдохнуть за тебя сам, я готов был на всё ради тебя, не важно, чего бы мне это стоило, а ты, ублюдок, ты даже не удосужился оповестить меня за два года, что ты не сдох! — Мартин плакал, однако этого не чувствовал. Но это видел Андрес и каждое слова друга било точно в цель. — Я знаю. И ты прав, это так. Но…стоило мне только увидеть тебя и я понял, как несчастлив был до той секунды, разлучённый с тобой. Я думал тебе будет лучше без меня… В лицо прилетел кулак. Не пощёчина, не затрещена. Мартин бил так, чтобы разбить нос. Не жалея ни капли, со всей силы и только чудом Андрес после этого не свалился на пол. — Убирайся, пока я не переломал все твои кости, — шипит Мартин и Андрес уверен, что тот не шутит. На два дня все попытки поговорить прекращаются полностью. На третий день Андрес становится невольным свидетелем разговора Мартина и Найроби и говорят они о нём. — Легче ведь не стало, да? — спрашивает женщина. — Нет. И не могло. Не стало бы, даже если бы я его убил. Впрочем, тогда пришлось бы убить и себя. Третий раз я бы это не вынес. — Он уже так делал? Фальсифицировал свою смерть? — удивлённо спрашивает она. — Нет. Не в этом смысле. Он уже уходил. Первый раз здесь, в монастыре, после того как поцеловал. Второй — когда устроил свою липовую смерть. — Мне так жаль, carino, — ещё тише говорит Найроби и, вероятно, обнимает Мартина, потому что их разговор затихает. Андресу паршиво. Он не может найти себе места, постоянно смотрит на Мартина при любой возможности, но попыток подойти не делает. Самое ужасное в этой ситуации то, что Мартин не остывает. Злость не уменьшается ни на йоту и Андресу в какой-то момент кажется, что идти с ним на ограбление не самая лучшая идея. Он говорит об этом при всех и получает совершенно не ту реакцию, на которую рассчитывал. Он ожидал и надеялся, что Мартин взорвётся. Вспыхнет, как спичка, начнёт орать, что это его план, что это его работа и без него ничерта бы не было. Но… — Что ж, если ты так думаешь, я готов уйти прямо сейчас, — говорит он, глядя прямо на него. И не он один. Вся команда, знающая, что половина плана принадлежит Палермо, смотрит на Андреса как на предателя. — Никто не сомневался, что ты говнюк, Берлин, но это…это низко даже для тебя, — кривится Найроби. Остальные явно её поддерживают и это удивляет Андреса. Однако он спешит пояснить: — Речь не о том, чтобы Палермо вышел из игры. А о том, чтобы он нормально взаимодействовал со всеми членами банды. — Он со всеми отлично ладит, — вставляет свои пять копеек Лиссабон, — он просто не хочет, чтобы ты к нему лез. В чём дело? Это так трудно? Или ты не понимаешь слова «нет»? Андрес улыбается фальшивой улыбкой. Он говорит что-то, что можно расценить как согласие не трогать больше Палермо, но конечно он не собирается так поступать. Он подкарауливает Мартина ночью, тончайшей иглой резко накачивая его снотворным, обездвиживает и бережно укладывает на постель его же комнаты. Если Мартин не согласен послушать его добровольно, то можно провернуть это в принудительном порядке, хотя видит бог, Андрес старался этого избежать. Доза настолько маленькая, что Мартин приходит в себя уже спустя десять минут. Он немного дезориентирован, но в порядке. И Андрес тут же его предупреждает: — Не кричи и не зови на помощь, потому что иначе я заклею тебе рот тоже, но меня ты всё равно будешь вынужден выслушать. Я не причиню тебе вреда и отпущу сразу же после того, как мы поговорим. Это единственная цель такого фарса. Мартин ухмыляется, но действительно не кричит и не зовёт на помощь. — Я должен был догадаться, что ты провернёшь нечто подобное. Ракель права, ты не принимаешь отказов, — он немного грустно смеётся и Андрес старается запомнить каждую его эмоцию. — Не в этом случае, — кивает Андре. Он присаживается на постель, рядом со скованным мужчиной и смотрит на него, коря себя за желание прикоснуться. Он знает, что Мартин этого не хочет. Знает, что не имеет права на это, но всё же тяга не уменьшается. Он хочет извиниться, хочет рассказать и объяснить, но с губ срывается только «Я люблю тебя» и это шокирует даже самого Андреса. Но, кажется, не Мартина. Его взгляд не меняется. — Ты уже говорил это. И ушёл, не оборачиваясь. Оставил меня умирать в своей любимой часовне. И я умер там, Андрес. Без преувеличений, я там умер. Точнее, я убил себя. Ту часть себя, которая так тебя любила. Которая не могла жить без тебя. Большую часть себя, колоссальную. Девяносто девять процентов, — Мартин ухмыляется, а потом хохочет в голос. Это не смешно, это истеричный вой смертельно раненного и Андресу действительно больно осознавать, что вина лежит полностью на нём. Мартин смеётся до слёз, хохочет как в припадке. Андрес собирает губами влагу с его щёк и только этот жест заставляет Мартина прекратить. — Ты прав. Я чудовище. Я поступил так с тобой и это не заслуживает прощения, нисколько. Ты прав и в том, что не подпускаешь меня к себе. — Не подпускаю? — перебивает его Мартин со смешком, — какая разница, если тебя это всё равно не остановило. Андрес вздыхает и кивает. — Я думал, что умираю. Тогда, пять лет назад, я думал что мне осталось года полтора и всё. Это было легко, играть бравого воина, но умирать, даже если ты жил яркой и восхитительной жизнью, это всё равно страшно. Это заложено в нас природой, Мартин. Мы не хотим умирать, нас пугает то, что будет после смерти. Но это не всё. Есть ещё кое-что, что нас пугает. Это та боль, которую почувствуют близкие нам люди, когда мы умрём. Можно быть смелым, стоя у края крыши и собираясь шагнуть, но гораздо труднее быть смелым, если внизу стоит дорогой тебе человек. Я был на крыше, Мартин, а ты стоял внизу. Я не хотел, чтобы ты видел мою смерть. Это пугало меня. Мысль о том, что моя смерть причинит тебе боль, меня пугала. Я знал, что это неизбежно. Но я думал…если ты не будешь это видеть, это не будет смертельно. — И ты решил, что причинить мне адскую боль не один раз, а дважды — это отличная идея? — ядовито поинтересовался Мартин. — Я не думал, что это будет так. Не думал, что мой уход разобьёт тебя. В конце концов, что я мог тебе предложить? Ты был достоин большего. — Ты мог предложить мне путешествия. Мог предложить мне ограбления. Мог предложить мне быть твоим хотя бы то время, что нам оставалось. У тебя было так много всего, но ты отобрал даже то, что тебе не принадлежало, не оставив после себя ничего, кроме огромной чёрной дыры, в которую я упал. Андрес грустно усмехнулся и, наклонившись, коснулся губами лба Мартина. — Да. Да, я был ослеплён ужасом. Это правда. И ты был прав, сказав, что я трус. Это то, что я всегда отрицал, но ты знал лучше остальных. Мы с Серхио закончили план ограбления Монетного двора, а затем начали подготовку. Пять месяцев. Я думал, что рехнусь там. Я думал о том, как бы было потрясающе, если бы ты был со мной. Если бы я мог обнимать тебя за плечи и пить вино рядом…и это убивало меня ещё сильнее. Тогда я мог думать только о том, как мне плохо без тебя и не понимал, что возможно тебе не просто плохо, что ты попал в ад. Мартин молчал и просто слушал, не перебивая. По его взгляду невозможно было определить, что он думает по этому поводу. В его глазах была пустота. Безэмоциональное лицо напоминало каменную маску, это тоже не прибавляло Андресу уверенности в том, что он всё делает правильно. Тем не менее, он продолжал. — В конце ограбления…я остался внизу, защищая тоннель. Хельсинки стукнул меня по голове и вынес оттуда насильно. Я отправился с Серхио в Палаван. Я думал, что умру, глядя на море. И это был бы не самый плохой вариант. Но прошёл год, а моё состояние никак не поменялось. Мы нашли клинику, перепроверили всё… Это заняло некоторое время. В общем, да, я действительно носитель генов, но они не проявились. И, что ж, это было облегчением узнать, что я не умираю. Ну, по крайней мере, не так быстро. Я думал о том, чтобы вернуться, найти тебя, однако это могло бы подставить Серхио. И не только его. Ракель, маленькую Паулу, Мариви — мать Ракель. А я всё ещё был трусом, каким и остался, — Андрес сморгнул две одинокие слезы. — Всё это дерьмо тебя нисколько не извиняет, — сказал Мартин. Его голос, тем не менее, звучал ровно, без злости и яда. — Ты прав, Мартин. Я просто хотел, чтобы ты знал, — Андрес выглядел измученно и звучал так же. — Одно предложение. Чтобы я просто знал, что ты жив. Одно! Не нужно было приезжать и подвергать кого-то опасности. Всего лишь одно. Грёбанное. Предложение! — Мартин почти кричит ему в лицо и Андрес принимает это. — Развяжи меня, придурок, — командует Мартин после нескольких минут молчания. Андрес, словно в трансе, действительно развязывает его. Смотрит вопросительно, ожидая что Мартин снова решил его избить. Однако тот вовсе не спешит это делать. — Что ж, ты трус. И ты бываешь так фантастически туп. Невероятно, что я заметил это только сейчас. Видимо раньше мне мешала слепая влюблённость в тебя, — фыркает Мартин, разминая затёкшие кисти рук. — Вот как всё обернулось…- говорит Андрес тихо, — теперь я слепо люблю тебя, а ты…тебе это уже не нужно, я полагаю, — его губы трогает грустная улыбка. Он качает головой и поднимается, намереваясь уйти. — Опять свалить решил? — спрашивает Мартин и его голос выдаёт нетерпение. — Хочешь попрактиковать на мне удары? — отвечает вопросом на вопрос Андрес. — Нет, с этим мы закончили. Но ты мой должник. Это из-за тебя часть меня мертва. Но мы же родственные души. Наши отношения уникальны! — Мартин слегка посмеивается, глядя на непонимающее лицо Андреса, — Часть меня мертва. И я заберу часть тебя. Не убью, но…оставлю себе в бессрочное пользование, — мужчина ухмыляется, подходя ближе. Грациозно. Опасно. Он притягивает Андреса к себе вплотную, держа за лацканы его баснословно дорогого пиджака и шепчет прямо в его губы. — Ты — мой. Все твои блядские девяносто девять процентов. Один, так уж и быть, оставь себе.