Про Одри.

Одри себя ощущала провинившейся студенткой, которую впервые в жизни вызвали на порог деканата. Леди Буржуа долгое время мялась на месте, беспорядочно шевелила губами и смотрела в одну точку, словно надеясь, что от силы этого взгляда деревянная дверь с красивым номером откроется сама. Было бы легче, если бы за спиной женщины присутствовал кто-нибудь, кто мог бы подтолкнуть ее вперед, лишая всякого выбора. С минуту женщина полировала круглую дверную ручку дизайнерскими перчатками, все стараясь найти в себе силы для следующего шага. Леди Буржуа казалось, что со стороны она выглядит просто смехотворно. Она, женщина сделавшая сама себя без помощи высоких покровителей, не может набраться решимости для разговора с сыном один на один! Во времена своей бурной молодости Одри не стеснялась смешивать с грязью великих дизайнеров, чьи работы некогда определяли целые вехи в истории моды, она, будучи критиком, одним только словом была способна (да и способна сейчас) возвысить случайного человека до уровня легенды, или смешать беднягу с грязью, заставляя его репутацию в модной индустрии пробивать все новое и новое дно. Отчего тогда легенда подиумов и ужас всех дизайнеров не могла просто взять и войти в комнату, чтобы просто поговорить с сыном? Одри не знала. В какой-то момент она и вовсе хотела припечататься высоким лбом к двери, а после свернуть к себе и забыть об этой неудачной попытке, как о страшном сне посреди ночи, но меж тем собственная гордость и природная дальновидность не давали леди Буржуа свернуть назад. Она не имела права бездарно потерять молодой талант и Клод, как бы это печально не звучало, был самой толстой веревкой из всех возможных. Появление горничной заставило Одри действовать. Женщина пару раз стукнула по дверной поверхности, после чего вошла внутрь номера, так не дождавшись ответа. Комната Клода была весьма типичной для представителя его круга. Чего-то странного или уникального в ней не наблюдалось. Огромная кровать с бесполезным балдахином, рабочий стол, шкаф, что-то еще подростковое, телевизор, стойка с компьютером, что-то еще и что-то еще. Не без сожаления леди Буржуа подчеркнула, что ее спальня в Нью-Йорке выглядит примерно также. Красиво, шикарно и совершенно необитаемо. Складывалось ощущение, словно Клод здесь бывает лишь по ночам, а остальное время проводит в каком-нибудь совершенно ином месте. Сам молодой человек валялся на кровати, слушая музыку и бесцельно пялясь в потолок. Он совершенно никак не отреагировал на стук. Одри оскорбленно поджала губы. Желание бросить все и вернуться к себе накатило на женщину с новой силой. Зачем она вообще сюда явилась, если непутевый отпрыск не демонстрирует ничего, кроме вопиющего безразличия? Леди Буржуа показательно кашлянула, но Клод не отреагировал вновь. — Клаус, если ты немедленно не прекратишь игнорировать мое существование, то я позвоню своему менеджеру и он тебя уволит! — наконец, не выдержав такой вопиющей дерзости, Одри топнула ногой. Сначала Клод решил, что ему показалось из-за специфики песни. Новая композиция в альбоме Джаггеда Стоуна содержала в себе непривычный для стиля исполнителя женский бэк-вокал, из-за чего ранее складывалось ощущение, словно кто-то Буржуа-младшего звал, но как ранее показала практика, это было совсем не так. Этот же случай оказался несколько иным. Едва Буржуа увидел мать, как наушники мигом выпали из ушей и мягко приземлились на пододеяльник. Молодой человек растерянно уставился на родительницу. В последний раз она была в его комнате года два-три назад и то, лишь из-за странного квеста папы. Он спрятал безумно дорогие серьги где-то в вещах сына и получить Одри их могла лишь при условии, что сумеет отыскать этот подарок. Беспокойство кольнуло в область сердца. Что эта женщина от него вообще хочет? Безграничная нежность и горький опыт схлестнулись в отчаянном поединке. Попеременно обе стороны одерживали своеобразные победы. С одной стороны Клод не ждал ничего хорошего от родительницы, но с другой сердце его напряженно отбивало удивительный ритм, ожидая самого невероятного чуда. Вдруг она сломает стену? Вдруг станет чуть более открытой? Вдруг позволит прикоснуться к ней лишний раз? Одри плотно сжала губы. Не смотря на все внутреннее неприятие, она испытывала к своему сыну безграничную жалость. В какой-то момент женщина даже почувствовала жгучий стыд за себя и свою неспособность одарить его материнской любовью. Клод смотрел так преданно и печально, что черствое сердце немного сжалось и толстая гранитная корка дала трещину. Вместе с жалостью Одри ощутила и гнев на мальчишку. Он заставлял женщину ощущать себя не в своей тарелке и леди Буржуа люто ненавидела данное чувство, а также всех тех, кто был к этому причастен. Раздраженный кивок головой стал лучшим ответом. Клод поспешил уставиться куда-нибудь в сторону, а не в лицо своей дорогой родительницы. Обида сжала мальчишку под самое горло, но Буржуа-младший не подал и виду. — Почему ты пришла так поздно? — сказал он вслух. «Почему ты вообще сюда пришла?» — спросил он на самом деле. Одри тяжело вздохнула. Еще одна причина, по которой женщина Париж любила лишь на расстоянии, заключалась в вечно обвиняющем тоне окружающих людей. Каждый, кто хоть немного знал о семье леди Буржуа, не упускал возможности лишний раз напомнить женщине о том, какая она плохая мать. Люди даже не смотрели на то, что матерью женщина не была никакой совершенно. Ее нельзя было назвать хорошей или плохой. Просто никакая. — Я долгое время думала насчет тебя и той милочки, — Одри хотела неловко замяться, но природная выдержка не позволила упасть до такой жалкой низости. По правде говоря, по большей части леди Буржуа думала именно о Маринетт. Клод к ее размышлениям пришел значительно позже. — И мне бы очень хотелось поговорить с тобой… Буржуа-младший напрягся. Свою маму он знал не лучше, чем какой-либо человек, совершенно не связанный с делами моды и светскими кругами. По большей части Клод видел родительницу либо по телевизору, либо в газетах, либо на таблоидах. Личные встречи с ней были событием чрезвычайно редким, однако даже такие скупые знания говорили об одном: разговор будет не самым неприятным. Не дожидаясь приглашения, Одри присела на самый край кровати и сцепила длинные пальцы в замок, всеми силами пытаясь поддерживать крайне собранный и серьезный вид. Раскованность, свойственная ей на светских раутах, пропала, уступив место непривычной тяжести. Плечи словно налились свинцом. — Тебе она не понравилась? — спросил он прежде, чем Одри успела открыть рот. — Если все дело в этом, то даже не начинай. Это мой выбор и… — Боже, Клайд, как ты мог такое подумать?! — глаза, скрытые за толстыми стеклами солнцезащитных очков, расширились в святом ужасе. — Чтобы я и… Ох, душечка, я не такой монстр! Одри начала хватать ртом воздух, словно рыба, выброшенная на сушу. Предположение сына казалось невероятно чудовищным. Клод очень скептически сощурился. — Если ты хотела сказать не это, то что? Отдышавшись, леди Буржуа смерила сына тяжелым взглядом, после чего начала трясти рукой перед лицом, нагоняя на себя прохладу. — Душечка, я полностью одобряю твой выбор! — жарко заявила Одри. — То есть, я пойму, если искра, пробежавшая между вами, перерастет в нечто большее. Эта девочка талантлива! Я почти понимаю твой выбор, поэтому, не знаю нужно ли тебе или нет, но я готова дать материнское благословение. Талантлива. Комплимент, брошенный слишком искренне, резанул уши Буржуа-младшего. Все встало на свои места. Одри действительно разглядела искру, оттого и дала «зеленый свет» на все дальнейшие отношения. Клод поджал губы, ощущая искреннюю обиду как за себя, так и за Маринетт. Нет, Дюпэн-Чэн действительно была талантливой, но это же не все. Ее нельзя было охарактеризовать одним единственным словом. Добрая, красивая, участливая, странноватая, безумная, упорная, непонятная… Черт, да Клод мог подбирать слова до самого рассвета и то, юноша не был уверен в том, что ему хватило бы времени для того, чтобы перечислить все. Обида за себя же проявлялась в том, что в первую очередь Одри видела не самого Клода с подружкой, сколько просто инструменты для своих непонятных целей. — То есть, не обладай она талантом, то ты была бы против? — лицо юноши исказилось в отчаянной усмешке. «Мне бы было плевать.» — должна была сказать Одри, но помня о роли сына в обнаружении самородка, женщина ответила более миролюбиво. — Почему же? — Если ты не помнишь, то я напомню: ее семья не из наших. Ой! Ты плачешь? — Нет, вовсе нет, просто «Золушка» в глаз попала, — проворчала женщина, потирая левый глаз, который так внезапно зачесался. — А вообще, душечка, этот вопрос скорее ты должен адресовать себе. Готов ли ты к тому, что твоя вторая половинка из другого социального круга? Клод непонимающе уставился на свою мать. Одри тяжело вздохнула. Неужели Андре не объяснил столь прописных истин? — Клайд, душечка, это твоя жизнь и тебе решать, что именно и как с ней делать, — заявила женщина. — Если ты будешь ощущать себя счастливее рядом с самой плебейской плебейкой, то я тебе не судья. Но, тем не менее, помни: кроме нее у тебя есть еще окружение и в идеале она должна ощущать себя наравне с тобой, а не ниже или выше. В твоих силах заставить ее «вырасти» от простой плебейки до кого-то, кто будет тебе под стать. Кого бы ты не выбрал себе в партнеры, я или отец не будем идти против. Если ты счастлив, то мы спокойны. Так вот… Я сказала все что хотела. Одри спешно поднялась с кровати и поспешила выйти, бросив на прощание скупое «Спокойной ночи». В ее словах не было ничего особенного, но до самого рассвета Клод не мог избавиться от переполняющего его ощущения удовлетворенности. Отчего-то Буржуа-младший был счастлив.