Папина красавица

Отпив воду из уродливого бокала, Виконт раздраженно думает, что стоило сжечь пригласительное в руках гонца. Позже, чуть остыв, можно было сослаться на скверный характер, скрип колена, заболевших лошадей, в конце концов, на сына! Но разве не из-за него приходиться сидеть в этой душегубке, изображая учтивого поданного? Разглядывая стены и потолки с видом восхищенного дурака. Желтое сияние покрывает людей с ног до головы, превращает пустую болтовню в подобие Тайной вечери. Граф, хозяин бала, от происходящего в диком восторге, еще немного — и в гроб. Из сочувствующих только пес, уставший от прожорливых блох чуть сильней, чем хозяин от прожорливых гостей. Пес и человек переглядываются и оба прекрасно понимают: некоторые вещи неизменны по природе своей. Шерсть остается свалявшимся сборищем кусачих бестий. Дом остается сборищем скверных шуток. Графиня, напротив, купается в комплиментах, порхает от человека к человеку, поторапливая зазевавшихся слуг. Даже мрачный Виконт вынужден заметить: хороша. Годы не взяли своё, она ни на день не постарела с последней встречи, а дней прошло предостаточно. Искусно завитые локоны, белая, едва ли знающая солнце кожа. Лукавый взгляд из-под ресниц и улыбка праведницы. В свое время за нее бились, лили кровь, в числе поклонников был и Виконт. Одумался в последний момент, забрал дуэльную перчатку и предпочел хорошенькой девушке хорошенькую бойню. Вернувшись с почестями, ранением и скверным характером, думать забыл о мимолетном увлечении, а вот она помнила. И на свадьбу его приходила, чуть ли не в платье невесты, только под венец Виконт повел другую. Сейчас никому из них как будто дела нет до прошлого. Он расслабленно подпирает одну из мраморных колонн, она шутливо подначивает мужа. Бедолага отвечает еле слышно и невпопад — одна половина фраз тонет в хохоте, другая в крепком вине. Мелодичный голос хозяйки, принуждающий слушать и прислушиваться. Исполнять беспрекословно и верить без оглядки. Она велит: смейтесь, танцуйте, забудьте обо всем! Например, о несостоявшихся дуэлях, разбитых сердцах и скоропостижной свадьбе с первой встречной дурочкой. Ныне мертвой дурочкой. Графине, кажется, нет дела до клятв дружбы, которые они с мертвой дурочкой произносили так торжественно и стройно. Ничего эти клятвы не стоили. Лежат бесполезные слова под слоем земли, на родовом кладбище, гниют себе потихоньку, а жизнь продолжается и музыка играет. Как же сильно Виконт хочет протянуть руки к восхитительной, добродетельной шутнице. Протянуть руки и задушить, просто затянуть на лебединой шее нитку жемчуга, и дело с концом. У него, добряка по натуре, получилось бы насладиться ее предсмертными хрипами. Без сомнений, у него бы получилось спать крепко, только сжимая клок вырванных с корнем волос, ее золотых волос... Ненависть стала привычкой, привычка — рутиной, а рутина позволяет сидеть смирно, отвечать покладисто. Злость бы предала смеющихся, жаль, идти с правдой некуда, да и говорить особо нечего. Правда спросом не пользуется. Пропащее слово весельчаков становится откровением. В этот раз достается новичкам: — Она вышла за его состояние, но кто бы поступил иначе? Результат должного воспитания! Повернув голову, Виконт натыкается взглядом на ту самую разумницу с острым умом. Совсем ребенок, но как ловко отплясывает, седеющий кавалер едва успевает перехватывать инициативу. Девочка слышит направленные в ее сторону колкие фразы и воспринимает как похвалу. Приличия ради краснеет: покрываются алыми пятнами напудренная грудь и маленькие ушки. Виконт прикрывает глаза, он больше не может оставаться, он должен встать, извиниться и сбежать в комнату для гостей. Туда, скорее всего, немедленно явится взволнованный сын, отчитает за слабый характер. Желание покинуть общество угасает от одной мысли, что Пьер погонится за ним, протискиваясь через людей, взволнованный, запыхавшийся. Только не в первый вечер, когда должен состояться его триумф и победа. Замешательство Виконта не остается незамеченным, сердобольные гости берут в окружение, и начинается осада. Нечаянно всплывает тема вдовства, всплывает надутым брюшком, распухшая, синюшная гадость. — Положили на кого-нибудь глаз? — Нет. Тон не сулит слишком любопытным ничего хорошего, и расспросы обрываются. Новоявленные сваты бросают знамена, бегут врассыпную. Кончился шутник Виконт, совсем кончился, и незачем раз за разом проверять, не начался ли новый. По углам люди продолжают довольно громко шушукаться, не особо заботясь, услышит ли уважаемый гость их сплетни. Гость слышит и не пытается пресечь. Заблуждения только на руку. — Виконт привел сына, мальчик совсем плох. — Жестокий урок для затворника. Говорят, почти не выходит за пределы поместья. Совсем дикий и может укусить. — Вздор. Более чем учтивый юноша, он подал мне руку, когда я оступилась. Однако его хромота и изнуренный вид наводит на определенные мысли. Хромота, славно, славно. Сын настаивал на подкладке в туфле, для создания определенного эффекта. Гадкий утенок, подволакивающий ногу, не умеющий двух слов связать. Превосходно. Споры относительно сына продолжались: — Подозрительно не схож с отцом, шутки природы... — Его родители провели столько времени врозь, ничуть не удивляюсь таким шуткам. — Когда мужчина выбирает войну, женщинам остаются холодные постели. — Но мы все знаем, что холодными эти постели надолго не остаются. Виктон подобрался; оружие, прихваченное из уважения к традициям, просилось в руку. Остроты одна за другой сыпались на его «рогатую» голову, и продолжат сыпаться, сколько бы лет ни прошло. — Старый граф отказался ехать, когда узнал, что приглашен внук. Впрочем, он и без внука давно никуда не выезжал. Многозначительная пауза. Пьера хотят добить, пытаются стереть в порошок. — Будь он девочкой, может, кто и позарился бы на приданое. Юность красива, даже когда дела совсем плохи! Заразительный смех отражается от хрусталя и разит беспощадно. Дальше по накатанной, одни и те же предположения, вздохи, вскрики, теории. Не каждый день на праздник жизни является Синяя Борода с наследником. Грех не раскопать труп прошлого. Труп несчастной обманутой женщины и ее ребенка. — Говорят, ударил ее канделябром... — Вздор, задушил чулком, я своими глазами видела шею бедняжки... а маленького одним махом! Подробности от очевидцев переходят из уст в уста, обрастая все новыми и новыми деталями вроде вырванных ногтей и глаз. Занятная байка, миф, призванный пугать непослушных дочерей. Кто, интересно, умудрился разглядеть шею жены? Неужели раскапывал по горячим следам? Убийца, этот изверг, орудующий чулком и канделябром, не думает перебивать разыгравшееся воображение. Буйный нрав поисточился, гнев усох до того сильно, что остроты стали неслыханной редкостью. Редкостью болезненной и надолго запоминающейся. Поигрывая эфесом шпаги, Виконт погрузился в воспоминания. Запах цветущей вишни, почти осязаемый, ударил его и отпустил. Да, вишня в тот год цвела буйно, под ней бегали его белокурые мальчики, а лепестки падали и падали, словно снег…