Папина красавица

Канделябр и чулки не имели никакого отношения к смерти жены. Если кто и имел, то шакалы в рюшечках, дьяволы в корсетах. Сомнения в таких делах — благо, и Виконт этого блага лишен самым жестоким образом. Несчастная глупая девочка, может, и не стоило ей любить Виконта? Надлежало, как в романах, увидеть в нем худшее и устроить отцу истерику с отказом от помолвки. Беда, если брак закреплен любовью, великая беда. Ведь могла изменить первой, могла заколоть его, на худой конец, могла возненавидеть за частые отлучки! Надо было упрятать, запереть, и пусть бы вокруг витали слухи о муже-тиране. Он не был тираном, пальцем бы не тронул, приведи она домой отряд любовников в неглиже. Кто-то научил, что тронет, задушит чулком, зашибёт канделябром. Нашептал по углам про захожих прелестниц, напугал перспективами, указал на «непохожих наследников». Мол, в прошлом году супруг улыбался теплей, нежнее касался, добрее смотрел. Подруги на то и подруги, чтобы подмечать, указывать и утешать. Да ведь и правда, он был пропитан порохом и кровью солдат. До нежных ли касаний ему было? А взгляды? Что ж, он чаще смотрел в пол, на кончики идеально вычищенных ботинок или на дно идеально пустой бутылки. И об этом жене докладывали стабильно, расчесывая волосы, подавая ночную сорочку. Если бы судьба Короля зависела от поднятых в его честь бокалов, то Виконт бы считался вернейшим подданным. Не лучшим мужем, не лучшим отцом, но патриотом до мозга костей. Навеселе он то и дело произносил тосты за незамужних дам, восхвалял неземную красоту и клялся, что ничего подобного прежде не встречал. Вот что докладывала приятельница, оставшись на ночевку, в той самой холодной постели. О, женщины! Как они внимательны к деталям. Для них прошлое — не едва мелькнувшая картинка, для них это жизнь настоящая и осязаемая. Намеки на измену порой равноценны измене. Сколько ночей графиня подтачивала рассудок несчастной женщины, сколько чужих слез спрятала в золотых кудрях? Прежде Виконт не понимал, теперь только и делал, что разворачивал события роковой ночи, и чем ближе выход в свет сына, тем четче проступали образы прошлого. Отпивая из бутылочки «чудо-настойку», подавая ее детям, думала ли Виконтесса о часах агонии? Нет, еще раз нет. Она верила расхваленным ведьмам, а ведьмы обещали ей мир, покой и вечную привязанность мужа. Насчет вечности поторопились, однако в ту, последнюю ночь привязанность и правда была сильна. Супруг не покидал комнаты, он терпеливо стоял у изголовья кровати в надежде подцепить недуг и лечь рядом. Долой резные подлокотники, обшитые подушечки, тяжелые гобелены. Вещи потеряли свою прелесть, целый мир потерял. Метавшиеся на кроватях тела, больше не кровь его и плоть — посланники из потустороннего мира. Они сгорали изнутри, неестественно яркий румянец расползался по горячей коже. Сколько бы ни пеленали больных в мокрые простыни, жар не унимался. Перепуганные слуги верили: еще немного — и все трое начнут изрыгать пламя, такими горячими и сухими они были. Тела извивались на дорогих простынях, самое осторожное прикосновение причиняло им боль. После нескольких падений пришлось искать пояса, чтобы привязать несчастных к кроватям. Дети, потерявшиеся в лихорадке, бессвязно лепетали несуразицу, смотрели друг на друга черными глазами и боялись того, что видели. Маленькие демоны и тянущая к ним руки сумасшедшая мать. Кто-то даже послал за священником. Ха! За священником! Последний пригодился к утру, когда дело было кончено. Виконт задремал, убаюканный тишиной, и пока он спал, смерть прибрала к рукам маленького сына и жену. Стерла с измученных лиц гримасу боли, а ведь работа была не из простых. Воцарился обещанный мир, вечный покой. Отпевали скороговоркой, похоронили почти сразу, в наспех сколоченных гробах. Вырыли три могилы, третью засыпали пустой, через несколько дней. Старший сын, Пьер, выжил. Ребенка перенесли в дальние комнаты, подальше от жаркого солнца и певчих птиц. К нему осмеливались заходить лишь отец и сердобольная служанка — остальные бросили жалование и уехали куда подальше. Прознавшие о трагедии соседи оставляли у запертых ворот груды писем с наилучшими пожеланиями, соболезнованиями. Надушенные куски бумаги, больше ничего. Высокородным мужам не хватало смелости нанести визит лично. Вечер за вечером Виконт использовал письма в качестве розжига, от отца он весточки так и не дождался, не позлорадствовал — и на том спасибо. Только через несколько месяцев вдовец осмелился заглянуть в спальню жены. Запертая со всех сторон комната напоминала склеп, такая же мрачная и пустая. После похорон все, что могли вынести и сжечь, вынесли и сожгли. Простыни, одеяла, подушки! Слуги хватали первое, что под руки подворачивалось, и тащили в огонь, словно дикари. Долой резные подлокотники, обшитые подушечки, тяжелые гобелены. Сад, покрытый белыми лепестками, за одну ночь потемнел от пепла. Как будто целая жизнь прошла: дождь давно смыл копоть, следа не оставил от их огненного помешательства. Стоя у окна, вглядываясь в образцово зеленые кустарники, Виконт не мог не вспоминать желтые и красные всполохи. Он уже хотел выйти из комнаты, навсегда пустой для него, но взгляд зацепился за блестящий предмет, валяющийся в ножках кровати. Любопытство взяло верх, и Виконт, игнорируя слой пыли, наклонился рассмотреть вещицу. Предметом оказалось не карманное зеркальце, не забытая впопыхах брошь, а маленькая бутылочка. Виконт долго крутил в руках безделушку, разглядывая искусную работу. Он откровенно любовался изгибом горлышка и миниатюрными ручками, предназначенными для вдевания шнурка. Как правило, в «кувшинчиках» держали ароматические масла или нюхательную соль. Толстое стекло надежно хранило свой секрет до поры до времени. Не особо задумываясь, Виконт положил находку в карман, чтобы позже вручить сыну, как напоминание о матери. Многие ее вещи уничтожил огонь, уцелевшая скляночка была приятной неожиданностью. Пьер нисколько не обрадовался протянутому флакончику, отшатнулся от подарка, как от пощечины. Прибывающий в болезненном оцепенении, он вдруг нашел в себе силы кричать и брыкаться. Все его существо сосредоточилось на попытке выцарапать у отца несчастную бутылочку. Вырываясь из заботливых рук подоспевших служанок, падая на мягкий ковер, мальчик снова и снова пытался добраться до Виконта. Стоя на коленях, безуспешно цеплялся за мягкий ворс, пока отец не смилостивился и не присел рядом. — Ну-ну, остановись, маленький зверек. Я все равно собирался ее тебе отдать. — Не возьму! Выкини! Выкини! Пьер забыл красивые фразы, которым его учили, забыл манеры и уважение. Безжизненное лицо исказилось совсем не детским гневом, первой ненавистью. Слуги, желавшие растащить хозяина и сына, получили порцию царапин и синяков. Беснующегося ребенка силком уложили в кровать, где тот, совершенно обессилев, задремал. Разговор состоялся на следующий день, слуги предусмотрительно надели перчатки и нарукавники. Им не улыбалось воевать с маленьким хозяином, просто сделали соответствующие выводы из предыдущего сражения. Мальчишка владел грязными приемчиками и острыми ногтями. Он недоверчиво воспринял обещание уничтожить флакон, шарил по одежде взглядом, выискивая, где спрятан злейший враг. — Что в бутылочке, Пьер? Я не разрешаю тебе врать. — Там смерть. Да, смерть... Сбивчиво, то и дело срываясь на хриплый шепот, Пьер рассказал, какое зло таится внутри отцовского подарочка. — Кто дал это твоей матери? — Та красивая дама, с золотыми волосами. У нее бант на платье и белые лошади. Много ли жена водила златокудрых красавиц? Всего одну, если подумать. И не было никакой болезни. Только яд, все еще плещущийся на дне изящной безделушки. Решающий глоток, который его сын, на счастье, так и не сделал, хотя его мама настаивала. Даму с золотыми волосами не пришлось искать, она ни от кого не пряталась и никого не боялась. Тем более не боялась случайно выжившего щенка. Первые месяцы выздоровления и правда шли тяжело. Пьер мучился от голода; поев, страдал еще больше. Нечаянный замысел матери осуществился, мечты ее проросли и дали удивительные плоды. Виконту не стоило рассчитывать на второй брак, претенденток на роль жены и мачехи за десять лет так и не нашлось. Многие полагали, что падкий до азартных увлечений бывший военный отдаст сына на попечение гувернанток, а сам рванет в ближайший притон. Другие ставили на игральные кости и выпивку. Виконт разочаровал спорщиков одинаково сильно. Отдавшись уходу за сыном, он превратился из бравого весельчака в затворницу-наседку. В свое время он вытащил немало боевых товарищей с того света, вытащить собственного ребенка стало делом чести. Небылицы о «чуме» и «безумии» сыграли на руку. Не докучали любопытные родственники и сердобольные соседи, никто не пытался пустить мальчику кровь или нацепить пиявок. Предосторожности ради Виконт завел пса, ему скармливалась первая порция блюд. Пес вырос прожорливым и верным, свой долг он выполнял неукоснительно, по первому зову колокольчика. Позже с этим обычаем пришлось покончить — повзрослев, Пьер смекнул, что к чему, и потребовал оставить «песика» в покое. К слову, вставая на задние лапы, «песик» доставал хозяину до плеч. При желании «песик» мог откусить ребенку голову, хотя скорее откусил бы голову тому, кто на этого ребенка посягнет. Псу дали незатейливую кличку Вишенка, сделали спальное место в детской и окончательно завязали с поисками отравы. Одним словом, за несколько лет Виконт размяк до невозможности, в стенах дома из него вили веревки. Напрасно подступались к маленькому хозяину нанятые служанки. Упрямый отец взялся выполнять черную работу: кормил и одевал, пока в том была необходимость. На ночь целовал в обе щеки, прижимал к груди, помня о спертом дыхании яда. Ощущение это преследовало год за годом, даже когда опасность миновала. Виконт ясно видел будущее своего несчастного мальчика. Как над ним потешаются, тычут в обглоданную болезнью плоть и пророчат исключительно жалость. Да, так и вышло. Кто бы признал в его сыне пухляша с розовыми щечками, кто бы пожелал напрячь память и вспомнить, как они с братом безмятежно носились по лужайке наперегонки. Имелись личности, но они, пораженные столь резкими переменами, чаще остальных притворялись незнакомцами. Редкие поездки в город, заканчивались всегда одинаково: при виде их коляски люди спешили укрыться в непрезентабельных дворах или отворачивались, любуясь каменной кладкой. Ни один не интересовался, что случилось, а если бы поинтересовался, Пьер выдал бы живейшую тираду, результатом которой стал бы утешительный итог: милый мальчик Пьер, все-таки умер и отец его умер, их присутствие — досадное недоразумение. Со дня на день планируют пополнить стройные ряды могил на кладбище. Если бы не Пьер, излучающий уверенность и спокойствие, дело бы раз за разом кончалось кровью. Но он стоял и даже не старался обворожить кого-либо, только изредка наклонялся к побагровевшему от гнева отцу, нашептывая верные «заклинания». Лишь попав в нужный дом под официальным предлогом, под прикрытием и с благими намерениями, Виконт смог дать волю злости. Злости в нем было как раз за четверых.