flair

Юноша виновато опускает голову, покусывая нижнюю губу до выступающих алых капелек, — Минхо ведь ни в чем не виноват, следовательно, игнорировать его нет необходимости. Кроме того, Ли — единственный близкий человек, готовый пересечь земной шар во всех направлениях ради них. — Прости, я... словно в прострации нахожусь, — честно признался Ким, ибо скрывать нет смысла — старший знает, как облупленного. На другом конце линии слышится протяжный выдох через нос, который плавно перерастает в тихий и размеренный говор Минхо. Он не спешит, потому что знает — любая необдуманная фраза может стать поперек чужого горла и выйти наружу горькими слезами. — К вечеру я буду рядом, Мин-ни, и мы со всем разберемся. Потерпи немного, ладно? — голос старшего успокаивающе щекочет ухо, однако горькие нотки страха предстают помехами. — Л-ладно, — получается сухо, — Ладно, — более уверенно. И вновь тишина. Только не такая, какой её обычно представляют — молчаливой и беззвучной, а тишина громкая, от которой уши закладывает. В ней пересекаются друг с другом мысли обоих, иногда накладываются друг на друга и усиливаются, а иногда заглушаются. Она умело заманивает к себе, окружая проволкой, вместо колючек у которой белоснежные цветы — лилии — символ невинной надежды. Коснешься ты их и не заметишь, как бутоны превратятся в плющ, как сопротивляться уже не будет сил. Щелчок. Лакированные туфли с характерным звуком стучат по сероватому кафелю. Их владелец непривычно быстро для привыкшего к статике Сынмина идет вдоль коридора, а затем останавливается у согнувшегося тела. — Минхо, позвони, когда будешь в городе, — и отключается, оставляя чужое «хорошо» неозвученным. — Ким Сынмин, попрошу вас пройти в комнату, — мягко говорит врач, убирая руки за спину и взглядом указывая на белесую дверь, каждую трещину которой парень уже успел выучить. Юноша послушно упирается ладонями в острые колени и выпрямляется, поднимаясь со стула, скрип которого разрезает тишину в помещении и, кажется, поднимает незаметную для глаза пыль. Сынмин делает неуверенные шаги в нужном направлении, боясь сделать хоть одно лишнее движение и разбить вдребезги данный ему шанс увидеть Чанбина. У самой двери что-то побуждает его остановиться, попытаться выбросить из головы ядовитые мысли и сделать глубокий вдох прежде, чем дрожащей ладонью повернуть ручку. Впервые за все время нахождения в больнице Ким замечает, насколько все вокруг отвратительно белое, что глаза слепит от лучей, отражающихся от стеклянных поверхностей. Он резко поворачивает голову в бок, чтобы избежать ярких пучков света. Перед глазами картинка принимает нечеткое очертание, ноги в миг грозятся согнуться в области колен, поэтому Сынмин пальцами нащупывает прикроватную тумбу и впивается ими в ее ребро. Первым, что бросилось в глаза, было до ужаса и гулких всхлипов бледное, перекошенное холодностью лицо. Далее взгляд опустился на скрытую за слоем одежды крепкую грудь, размеренно вздымающуюся, затем — на тонкие кисти и пальцы, на одном из которых располагалось кольцо, схожее с сынминовым. Парень мимолетно взглянул на свое — на месте. Зашедший в палату доктор невзначай напомнил, что время не остановилось, что лежащий на кровати Чанбин — не фарфоровая кукла, которую можно рассматривать вечность. — Как себя чувствуешь? — Сынмин был готов в эту же секунду поднять чужое тело и, расплакавшись, как ребенок, заключить его в свои объятия, но безмолвный острый взгляд нажал на тормоза. — Довольно хорошо, — в голосе почувствовались ранее не знакомые нотки пугающей заинтересованности и непонимания. Взгляд старшего бегал от врача к Сынмину. В другое время и при других обстоятельствах Ким посчитал бы это забавным, но явно не сейчас, когда на губах Чанбина не проскакивает и фальшивая улыбка, которую он всегда показывал парню, чтобы не показывать, насколько все плохо. — Чанбин, — голос врача кажется слишком громким и спокойным, если сравнивать его с чужими, — Вы помните Сынмина? Уголки рта Кима слегка дрогнули в грубой ухмылке. Что за абсурдный вопрос? Нет, этого не может быть. Невозможно. Как Чанбин, его Чанбин, может когда-нибудь забыть о нем? Взгляд Со в миг стал сочувствующим и обеспокоенным, его губа слегка дрогнула, не решаясь озвучить ответ. Видимо, Сынмин слишком глупый, что и в этот раз подумал, что все образумится, станет на свои места, и они со старшим продолжат счастливо жить, наслаждаясь каждым днем, как в фильмах с хэппи-эндом. Однако для их истории, похоже, прописан печальный финал. — Я не помню тебя. Четырьмя словами у Чанбина получилось выбить весь кислород из чужих легких, отчего Сынмин стал рвано хватать ртом отстоявшийся в палате воздух. — Вы уверены? — беглым взглядом врач прошелся по бледному лицу Кима и задержал его на ресницах, беспорядочно смахивающих скопившуюся в уголках влагу, — Я оставлю вас на некоторое время, чтобы вы, Чанбин, попытались все вспомнить. Прежде, чем выйти из палаты, доктор заметил, как его пациент придвинулся ближе к стене, а второй парень неуверенно расположился на краю кровати. — Точно хорошо себя чувствуешь? Сынмин по инерции вытянул руку, чтобы коснуться чужого лба, но в последнюю секунду замер, выдохнув. — Точно, — Со выпрямился в спине, проследив за движением чужой руки, которая сейчас покоится на белоснежном покрывале. Пальцы сплетаются в крепкий замок, а мыс кроссовка судорожно стучит по кафельной плитке, — черт, как же все это раздражает и пугает одновременно! Сынмин не сразу реагирует на собственное имя, которое прозвучало как-то холодно и по-чужому. — Тебя ведь так зовут? — и продолжает, получая положительный кивок, шедший в комплекте с опечаленным выражением лица, — Извини, я-я правда не помню тебя... Но я приложу все силы, чтобы восстановить свои воспоминания о тебе. Поэтому не грусти, хорошо? На чужих губах появляется скромная улыбка, из-за которой Ким готов прямо сейчас снова пустить водопад слез, — такая же была у старшего в отеле, когда он обещал в случае чего вспомнить Кима. — Сложно не грустить, когда твой любимый человек лежит в больничной палате и не помнит о тебе абсолютно ничего, — младший через силу поднимает уголки рта, опуская голову и скрывая свои глаза за карамельной челкой. — Любимый человек? На шорты приземляется кристальная капля, а за ней — вторая, которая образует мокрое пятно, подражая соседствующей. Младший изнутри прикусывает щеку, боясь реакции Чанбина, — возможно, не стоило говорить об этом сразу же. — Любимый человек, — тихо вторит Сынмин, — парень... Со долго и пристально смотрит на юношу, словно пытаясь рассмотреть его глаза сквозь пряди волос, чтобы убедиться, что он не шутит, что слова его правдивы. Его тяжелый взгляд оставляет на спине глубокие, невидимые для глаза раны, которые Киму придется долго залечивать. — У меня не может быть второй половинки, особенно... парня! — Чанбин говорит спокойно, но нотки недоверия и некого шока преобладают в его голосе, что делает фразу в какой-то степени грубой. Плечи Сынмина начинают трястись, а грудь — беспорядочно вздыматься от настигающей, как лавина, истерики. Неужели они вернутся в то время, когда старший был подавлен жестоким предательством, а Ким — безрезультатными попытками стать хоть кем-то для закрытого от всего мира Чанбина? Хватит ли им сил снова пройти весь этот путь заново, не причинив боль друг другу и не свернув с тропинки, которая ведет к совместному счастливому будущему? — Сынмин... можешь оставить меня на время одного, пожалуйста? — Хорошо, Бин-ни, — сейчас это прозвище оседает горечью на языке, — Отдыхай. Фигура младшего, который так и не осмелился поднять взгляд, скрывается за дверью, а его шаги еще долгое время отдаются эхом внутри помещения. Чанбин мельком смотрит на вязко голубое небо и на багряный шар, наполовину скрывшийся за многочисленными домами, и разворачивается к стене, с головой укрываясь одеялом и погружаясь в собственный океан мыслей.