Влага.

      «Что же тебе не спится, когда дают? Мешают кошмары? Так ты брось, это же всего-лишь видения, не стоит перебирать все меж строк — поспи, тебе станет гораздо легче. Кто знает, может когда-то у тебя уже не будет возможности спать.»

***

      Стоит ли говорить, что после долгожданного прибытия домой Какеин смог хоть раз поспать, не вскакивая от частых кошмаров? Конечно же нет, было бы глупо даже представить состояние спокойствия после перенасыщенного путешествия. Мать и отец с трудом могли представить, какого их сыну. Что он чувствует в эти ночи, когда грань между напускной адекватностью и подлинной пошлости прошлого стирается. Конечно, чувствовать что-то, это понятие широкое, не каждый поймёт, в какой момент удар поддых становится из безболезненного для жалких оргнов, в смертельный для подыхающего мозга.       Вот, очередная ночь открыла его глаза — и он не заснет больше. Остаётся биться в истерике, как босоногий хнычащий ребенок, истекать слюной и соплями, смешанными с белой пылью грязных ковров, биться об угол, чтобы кто-то услыашл и замотал его изолентой. Этому человеку восемнадцать лет.       Хорошо, если бы кто-то напомнил о себе, забрав проблемы куда-то подальше. Но балаболы, которые на словах поэты, а на деле больные ублюдки — никогда не помогут. Протянутые руки не всегда свидетельствуют помощи, кто-то хочет узнать побольше, да сшить карман пошире. Когда любой второсортный прохожий спросит тебя время, можно почувствовать что-то странное и интимное, выкрикнуть это, дать это, а потом застыдиться и убежать.       — Вот бы выйти отсюда. — Обратно к бесхребетным уродам, которые бьют по коленям и в пах, смотрят, как синяки становятся огромными гематомами размерами с перламутровую тарелку. А ведь это забавно. Почему они не могут сделать на себе того же? Странно, ведь их отцы прямиком с передовых войск, пройдутся по их затылкам двушагово так же, как и они. Может, даже если не с войск, свиньи тоже загрызут, их папки, наверное, так же хватают и сжирают, когда есть возможность и подходящий случай. — Хотя, даже если я выйду, то быстро захочу домой.       Хорошо, что его слова не материальны и ни на что не влияют, ведь так бы он и не вышел из бомбо-убежища впредь. Завтра снова ему придётся встретиться лицом к лицу с устаревшими каскадами блевотных распущенных улиц, протетой партой и ощетинившимися стульями, в очередной раз. Как удивительно.       Но не все же так плохо, ведь с ним будет его новосипеченный «друг». Хотя, мог ли он назвать Джотаро другом? Вполне себе возможно. Провести вместе пятьдесят с чем-то дней, сражаясь на общее благо с различными упырями, казалось весомым аргументом для зарождения плода глупой дружбы. А может для Куджо этого мало? Может, что он такой же как Нориаки, то-есть, ненормальный социофоб с кучей говна в розовой голове. Будет держаться подальше, спрашивать поменьше, держать ухо в остро. Хотя, как минимум, у Джотаро голова не розовая, так что, он точно лучше.       На самом деле, парни были чем-то схожи между собой. Оба отшельники в своём роде, оба выпускники, оба не знали, чего хотят. Ну по крайней мере, Какеин думал, что второй не знал. Он выглядел хмуро, мало и кратко говорил, что ещё можно подумать о подобном человеке? Разве что ему напихали чего поглубже в глотку, да молчать сказали. Но Куджо не такой, он за себя может постоять. Нориаки тоже мог, конечно, но смысл было действовать, если колличество кофеина в кровотоке не привышало норму. Ладно, это глупая отмазка. Просто он был в порядке со всеми подколами и утопающих в гнете шутками, остаться в покое в данной ситуации не сложно. Да, его били, и не хотелось бы снова почувствовать это напряжение боли, так что лучше вообще не упоминать о себе, дабы не раззадоривать чужое либидо. Тем более, если кому-то что-то да нужно, то они возьмут это в любом случае. Так и смысл ему было сопротивляться, когда брать нечего?       — Ты все еще тут так и сидишь? — Дверь в команту предупрежлающе скрипнула, конечно, это мать вернулась с работы. «Почему нельзя было стучаться?» Почему нужно его вот так пугать? «Разве ты не помнишь, что было утром, что мне нужна помощь?». — Ты так и не позавтракал… Уже ужин прошел.       — Где папа?       — Он сегодня не придет, ты понимаешь. — Женщина уже свыклась с тем, что сын часто пропускает ее слова мимо ушей. Что с него взять, он же болен, как она может ругать его за невнимательность, ему уже не двенадцать лет. — Второй раз спрошу, ты будешь кушать?       — Странно, не понимаю, почему он не может прийти прямо сейчас.       — Пожалуйста, хватит, ты знаешья что мне неприятно. — Мать сворливо закатила глаза, вскинув руками в воздухе, будто хотела поймать шею сына, задушить, прекратив его и свои страдания. Какеину так казалось.       — Ему же все равно на тебя.       — Если ты не хочешь есть, то просто мог так и сказать! — Было бы глупо терпеть его медикаментозные бредни дольше минуты, она уважала себя, не хотела делать ещё хуже. Оставалось развернуться, громко уйти, обрадовав тем самым Нориаки, который ненавидел это делать, но нуждался в постоянном негативе.       — Я завтра поем. — Крикнул он в пустой коридор.

***

      Казалось, что столько вранья, сколько наговорил Какеин, держать в себе — невозможно. А он может, и продолжает! Утром полная тарелка все так же чествовала в гранёной кухне, пока его плоский зад находился на черством куске ткани, который обыватели признавали «удобной» сидушкой. Он опять в провонявшем от перегара автобусе.       Этот день запомнится и не забудется никогда, несмотря на то, что он даже не помнит, какой сейчас день календаря. Направлятся туда, куда не ждут — тяжело, но абсолютно все равно, когда ты тоже никому ничего не должен. Так бы Нориаки сказал месяца три назад, пока в его жизни не появился Куджо.       Какеина раздражает одна мысль, что думать больше не о чем. Сидишь, слушаешь песню, вникаешь, но в голове все равно его черты, расплывчатые, конечно, но понять легко, ведь больше некому проявляться. И возможно, было бы приятно, если брать во внимание, что брюнет так же «мучает» свое сознание, но это вряд-ли.       — На этой, — Пробился сквозь поток пассажиров парень, протягивая парочку иен, дабы наконец-то выйти из духоты общественного транспорта. — один, прошу.       Практически вывалившись на тротуар, первично сохраняя невозмутимость, Нориаки наконец вздохнул с радостью. Перед ним школа, ей месяц без трёх дней: «Она не существовала без меня.» — вот что было в его голове.       Ведь, ура, Король Ящериц вышел из дома. Если дать ему в руки автомат, лучше ружье, практичное и удобное, то много детей умрет. Счастливая семья в миг станет несчастной. А охранники, со своими ушами, приложенными к Земле, даже они не услшат звуки выстрелов. Что он может сделать с этой Землей. Что он может сотворить с этим милыи видом новенькой школы для среднесортных детишек. Никто даже не представляет, что может случиться, если дать кому-то весомый повод. Надо лишь легко выбрать себе обличье из галереи философов, выставляя предумышленное насилие за высокую психологию. Ты — это вознесенье в глазах зеркал, но ты — это психоз в глазах общественности. И общественность будет права, ведь гениев, зачастую, понимают только ящерицы, как говорил Джим Моррисон.       — Ты уже так минут десять стоишь. — Послышалось из-за спины.       — Ты уже десять минут следишь за мной? — Обернулся Нориаки, прекрасно зная, кто ждёт его за спиной. — Можно было просто поздороваться, Джоджо. Ты же не забыл, как это делается?       — У меня встречный вопрос. — Куджо уместил свою ладонь куда-то за плечо Какеина, подталкивая вперед. — Ты совсем одичал за месяц без людей.       Это не было вопросом, потому что являлось чистейшей правдой:       — Неужели, ты не считаешь мою мать за человека? Это унизительно… — Нориаки смущённо посмеялся.       — Хватит бредить. — Цыкнул Джотаро, уходя вперед, придерживая другу калитку ворот, надеясь, что тот наконец-то разморозится и пройдет дальше. — Не это имелось ввиду.       Они зашли вместе. Насколько это чувство прекрасно! Настолько, что теперь Джим Моррисон для Какеина стал конченным психом. Какой человек в здравом уме захочет уничтожить это милое место, где кто-то идет под боком, все время поправляя тебя, вслушиваясь в слова, извлекая что-то ВАЖНОЕ. Твои слова, они имеют какой-то резон для человека, что рядом. Конечно, ДжоДжо говорил мало и по делу, но этого хватало сполна, ведь он слушает и просит еще своим пытливым взглядом: сводит брови, морщит нос, поправляет челку неловким кивком влево, небрежно вскидывыает рукой…       — Так вот, ты знал, что существует настоящая «Гей-Бомба»?       — Ого.       — Да, я сам недавно прочитал. — Возмутился он. — Это где-то в США, ну, я не удивлен.       — Действительно, ожидаемо.       — Какой там скандал был. Конечно же, гомосексуалисты ущемились! -Нориаки был как никогда эмоционален, но ему так гораздо легче доносить информацию. — Типо, знаешь, будто их ракеты намного дееспособнее чем «Натуральные». Ты представляешь? Это же абсурд!       — Да. Странновато.       Оба замолчали. Точнее, правильнее будет сказать, что, наконец-то, замолчал и Нориаки. У него в голове был насущный вопрос, который так хотелось задать еще во время путешествия, но конечно, тогда он казался гораздо неуместнее, чем сейчас. Не то чтобы ему было страшно спрашивать, просто как-то неловко. Но это его самый удачный шанс, такого уже не будет:       — Слушай, что ты думаешь про это все? — Запинка. — Ну про гомосексуализм.       — Мне как-то лево.       — То-есть…?       — То-есть не питаю к этому особых чувств. — Наконец, Джотаро вытащил из себя больше двух слов. И он продолжил. — Так что, не вижу смысла об этом высказываться.       — Понял. Как и обо всем вцелм?       — Не понял.       — Ах, забей. — Отмахнулся Какеин. Ему стало как-то неловко и гадко, хотя ответ он получил вполне адекватный. — Уже урок скоро, бери манатки и побежали!

***

      — …так вот, друиды — это такие жрецы, мудрецы… Как хочешь называй, думаю, ты понял…       — Зачем ты мне это рассказываешь?       — Не знаю, думал, тебе интересно. — Пожал плечами Какеин. В его глазах было животное, оно сидело задумчиво. Что-то жжёт: «Действительно, а зачем?»       Они тихонько сидели на крыше школы, которая всегда открыта, и пережидали долгую перемену. Дул ветер. Уже была осень. Солнце умерло. Отлично. Конечно, Джотаро курил, а Нориаки, со всем своим напускным отвращением, зажимал нос, пытался не задохнуться. Не то чтобы у него была какая-то аллергия или непереносимость никотина, просто ему не нравилось, что курил именно Куджо. Он так странно и крепко держал этот бедный кусочек гильзы, что раздраженный Какеин неудрежался и всё-таки спросил:       — А почему гильзы? Твоя семья не такая уж и бедная.       — Ты вроде не такой глупый, а все равно спрашиваешь.       — В любом случае, я не могу знать точно. Но меня это бесит.       — Тебя это не должно волновать.       — Не волнует. Бесит.       — И смысл тогда?       «И это был риторический вопросы?»       Какеин подошёл ближе к ограде, просунул гибкие пальцы в и без того порванную обшарпанную сетку, сжал прут, начал трясти от скуки, но скоро осел на пол. Потом он ловко извернулся, чтобы опять посмотреть на ДжоДжо, пока тот пристально осваивал глупые попытки Нориаки развлечь себя:       — Что тебе сделала эта ограда?       — Ну, пытаюсь выпытать из нее хоть словечко. — Выдохнул тот, что помладше, распластавшись на холодном бетонном полу.       — Надеюсь, со мной того же не будет? — Впервые за долгое время Какеину удалось лицезреть легкую ухмылку на лице Куджо. Она не выглядела насмешливо, призирающе, унижающе. Его глаза чуть сузились, теперь они будто совсем закрыты, но было видно, как ему умопомрачительно спокойной.       — Я так скучал.