Свет фонаря во тьме

      Мои поледеневшие руки болезненно упираются в края деревянной тумбы. Я стою возле умывальника, чувствуя, как слезы бегут по моему лицу и понимая, что я не могу остановить их.       Дышать. Мне нужно дышать.       Я пытаюсь жадно хватать ртом воздух. Получается через раз. Я пытаюсь кричать, но не могу. Крик застревает где-то у меня в горле. Воздуха не хватает. Мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание.       Мои глаза открыты, но вместо умывальника я вижу лежащего на земле отца в крови. «Это ты во всем виноват!», — шипит он на меня. Я пытаюсь подбежать к нему, чтобы спасти, помочь, но чем быстрее бегу, тем сильнее он от меня отдаляется. Потом его лицо снова внезапно оказывается возле моего, только в этот раз почти вплотную.       — Ты жалкий, — сообщает мне отец и исчезает.       Я тихо хриплю. Я не хочу, чтобы это продолжалось. Но это продолжается. Снова и снова.       Потом — Реджинальд.       «А ты хорошенький. Хочу тебя попробовать». — и теплое дыхание в ухо.       Боже, нет.       Страх сковывает меня. Дрожь бежит по телу, и я не в силах ничего сделать. Я стою, согнувшись, и чувствую, что меня вот-вот вывернет.       Потом — опять. Темнота, точка света, чужие руки на мне и глухое рычание в ухо: «Ты думаешь, ты такой крутой?»       Я хочу кричать. Но не могу.       Я просто остаюсь в пустоте. В пустоте, с которой не могу справиться. Пустота потихоньку уходит, медленно, но меня все еще трясет. Когда я прихожу в себя, я замечаю, что у меня мокрое лицо, что я все еще стою возле умывальника и пытаюсь отдышаться. Я один, за закрытой дверью.       Мне хочется, чтобы Ли позвал меня так, как в тот раз. Чтобы он крикнул: «Хэйтем, ты там как?»       Но этого не происходит. Я остаюсь один и только вытираю лицо.       Выйдя из уборной, я покидаю «Зеленого дракона», беру лошадь и направляюсь в ту таверну, где мы вчера выпивали. Спрыгиваю с седла, на ходу считаю монеты в кармане. Остатки приступа еще немного душат меня, но мне удается сдерживаться. Я стараюсь быть спокойным. Я держу каменное лицо и вхожу в бар.       — Добрый день, сэр, — здороваюсь с барменом. — Вчера я и двое моих друзей имели удовольствие пить в вашем заведении. Хотел бы уточнить, все ли мы вчера оплатили?       — Да, мужик со шрамом платил за двоих.       — С нами был еще парень в треуголке, — я решаю схитрить. — Высокий такой, тощий. Вредный. Короткие волосы, физиономия… — хотелось сказать, крысиная, но я не хочу обижать Хики. — Хитрая такая. Мы его со вчерашнего дня не видели, поэтому я интересуюсь, куда он пошел. Вчера мы были пьяными, и поэтому я не совсем помню, что было.       — Я не обязан за всеми алкашами следить, — ворчит бармен, но я сую ему медяки, и это живо развязывает ему язык.       — Третий вышел во двор сначала, потом вернулся, пока вы оба разговаривали. Минут через десять снова пришел, сел за дальний столик, — он замолкает, и я сую еще денег. Бармен неохотно продолжает, только во время рассказа берет со стола бутылку и осторожно ее протирает. — Сначала только ржал сам с собой, потом притих. Снова выходил, не знаю уже, насколько. Потом вы двое ушли — сначала ты, несколько минут спустя подорвался второй. А этот в треуголке перед этим к нему пару раз подходил, но он его отшил. Со шрамом мужик потом не выдержал, ушел, деньги оставил на столе. Этот в треуголке часть оставил, часть забрал себе и сунул разносчице за пояс, а потом начал ее лапать.       Хмыкаю. Хики в своем репертуаре.       — А что было дальше? — подсовываю деньги.       — Я ушел в подвал за выпивкой. Не знаю, сколько там прошло времени. Вернулся — парня с треуголкой вроде не было уже. Небось разносчицу потащил в койку, паразит…       — Ясно, спасибо. Где я могу поговорить с ней? У вас посменно?       — Иди в пристройку для слуг, парень.       Разносчицу я нахожу на заднем дворе, но не в домике, а на улице. С ней я повторяю то же самое начало диалога, что и с барменом. Только последний вопрос задаю несколько иной:       — Парень в треуголке. Хамоватый такой. Томас Хики. Крикливый? Где вы вчера разошлись? И разошлись ли? Бармен сказал, вы были вместе?       — Да, вместе, — она недовольно бросила тряпку, которую стирала в тазике. — Эта пьяная скотина никак не хотела от меня отвалить.       — Он говорил что-то странное? — говорю я, холодея, ибо вспоминаю про это его «жопа у тебя ничего».       — Говорил, что его бесит, что все хотят его главаря. Говорил и мацал за сиськи.       Меня опять начинает тошнить.       — Как долго это продолжалось?       — Все уже разошлись, а он все тут сидел, даже когда отвалил от меня. Уснул бухой на столе.       — Он выходил на улицу? Не во двор, а со стороны дороги?       — Да, но потом опять припирался.       Я перевариваю этот диалог, уже сидя в седле через полчаса после того, как поговорил с разносчицей. Зачем Хики выходил? Вспомнит ли он хоть что-нибудь? И выложит ли мне правду за выпивку?       В раздумьях я подъезжаю к сожженому кварталу. Щурю глаза, будто бы надеясь, что почерневшие остовы домов станут лучше выглядеть. Но нет, все по-прежнему жутко, пустынно и уныло. Я по опыту знаю, что заброшенные дома — излюбленное место для бездомных, больных оспой или чумой, ну или, на худой конец, для тех, кто скрывается от стражи. Поэтому нормальные люди предпочитают туда не соваться — нарваться на бандитов или заразиться какой-нибудь проказой — сомнительное удовольствие.       Мне неохота это признавать, но, похоже, мы в какой-то мере становимся на одну ступень с этими людьми.       А что нам еще делать, если не прятаться? Где мы вообще можем быть уверены в своей безопасности? После вчерашнего мне кажется, что нигде.       Я перенастраиваюсь, чтобы понять, куда пошли остальные тамплиеры. Мир блекнет, обретает серые краски. Я вижу синие следы, ведущие к определенному зданию. Значит, тамплиеры обговорили между собой и решили пойти в особняк.       Особняк располагается чуть дальше от остальных домов в сожженном квартале. Давно разграбленный, но относительно целый, он в принципе был подходящим убежищем для нас. Я гоню лошадь и быстро скачу до нужного места, спешиваюсь и захожу в здание. С одной стороны я чувствую себя чужим, а с другой — мне ведь не привыкать бегать по богатым залам. Другое дело, что они будят во мне то, что я стараюсь забыть. То, отчего я мчусь прочь.       Кровь. Всюду кровь.       Человек стоит на коленях.       Это ты во всем виноват, Хэйтем. Только ты. Это все из-за тебя.       Нет, только не сейчас! Я должен идти дальше! Я должен узнать, кто…       — Я покажу тебе, кто ты такой, сучонок.       И боль, боль там… Толчки, режущие толчки, будто в меня загоняют раскаленный штырь. Чьи-то руки просовываются спереди, грубо хватают меня за яйца, и я кричу. Я хочу молчать, но не могу. Собственный крик стоит у меня в ушах.       Я снова прихожу в себя. Я стою возле стены, опираясь на нее. Пытаюсь дышать. Нет, невозможно, невозможно… Ледяная рука, схватившая было мои внутренности, медленно отпускает меня. Я медленно продолжаю путь. Мир снова блекнет, а я иду. Иду по следу. Орлиное зрение ведет меня.       Тамплиеры сидят в бальном зале. Они спокойно раскладывают бумаги, когда я появляюсь на входе. Медленно поднимают головы. Мне совсем не нравятся их взгляды. Они смотрят то нарочито спокойно, то как виноватые щенки. У некоторых взгляд сменяется ледяным хладнокровием — пытаются подстроиться под меня. Под мое мнимое спокойствие. Я снова здороваюсь, прохожу и сажусь.       — Итак, господа… — снова скольжу взглядом по моим братьям. — А где Хики?       — Угадайте, — хмыкает Бенджамин Черч, но тут же сам отвечает на мой вопрос: — Осматривает винный погреб. Надеется чем-то там поживиться. Я схожу за ним.       Я выжидаю, когда он уйдет, а потом поднимаюсь с места и осторожно крадусь следом.       Особняк очень похож по планировке на тот, в котором некогда жил я. От этого я стараюсь подавить в себе тяжелые воспоминания и упрямо иду дальше. Дело ведет меня. Я должен знать, как это случилось. Кто это сделал? И за что?       Я должен поговорить с Томасом.       Какое-то время выжидаю, потом продолжаю спускаться вниз. Мои уши улавливают обрывок разговора.       — …ты же был в ту ночь! Был с ним и Шэем!       — Ну был, и че! Я был бухой!       — Ты по жизни бухой, Томас. А теперь Хэйтем явно захочет знать подробности. Как я понял, он ничего не помнит!       — Откуда ты знаешь, помнит он или нет?       Замираю на ступенях. Мне кажется, что мое дыхание настолько громкое, что Черч и Хики могут его услышать.       — Если бы он помнил хоть что-то, ты бы давно огреб за то, что таскался за ним и Шэем и клянчил выпивку, и за…       — Заткнись!       — Сам заткнись! Тебе-то что, за выпивку ты уже привык получать. Не ты же это сделал, в конце-концов! А вот если наш магистр узнает, что я встречался с тобой в ту ночь…       Меня снова сковывает. Я начинаю тяжело дышать. Боже, за что?!