Свет фонаря во тьме

      Я захожу в «Зеленый дракон», по привычке заложив руки за спину. Как обычно тамплиеры ждут меня, пусть и не всем составом. Критично оглядываю грязный антураж таверны, оцениваю количество солдат и думаю, что пора бы передислоцироваться. Наши физиономии тут, кажется, давно примелькались, да и солдатам наше присутствие в любой момент надоест. А кроме того, если штаб не поменять, Коннор рано или поздно сюда явится по души моих друзей.       — Доброе утро, магистр, — приветствует меня Бенджамин Черч. Взгляд его маленьких глазок мечется туда-сюда, как у крысы. Хики сначала убирает ноги со стола, но затем, спохватившись, кладет их обратно и отпивает пива. Уильям Джонсон продолжает есть свою жидкую кашу с молоком и только кивает в мою сторону, а Шэй Патрик Кормак и Джон Питкэрн при виде меня опускают глаза и что-то бормочут.       В груди что-то нехорошо щелкает.       Но я справляюсь с собой, прохожу перед ними, гордый, стараюсь не хромать. Сажусь на свое место во главе стола.       — На повестке дня у нас сегодня смена штаба, — заявляю я, поздоровавшись. Решаю не тянуть — огорошу их новостью и посмотрю на реакцию. Кормак и Питкэрн все еще виноватые и избегают смотреть мне в глаза, пока Хики разливает всем выпивку, половина которой оказывается на столе. Черч держится нарочито весело, Джонсон продолжает спокойно есть.       — Мы проводим здесь слишком много времени, дорогие друзья. Слишком много. Предлагаю переместиться… в сожженый квартал.       Я двигаюсь вперед на стуле, и мой зад пронзает колющая боль, будто я сел на штык-нож, но я только кусаю порванную губу: тамплиеры не должны знать, что мне больно.       Они не знают, как я задыхался, лежа с открытыми глазами, задыхался и плакал, не в силах себя контролировать. Они не знают, как я часами не мог принять решение и пойти искупаться или поесть, потому как смерть отца и похищение сестры крутились у меня перед глазами снова и снова.       Они не знают.       Они не знают, как меня втихаря лапал Реджинальд, заставлял себя трогать, трогать и молчать. Как он шептал мне на ухо, что я намного слаще моей сестры, и что если она ему не даст, он оприходует меня. А я чувствовал его член, как он упирается в меня, и боялся, что будет, если я скажу хоть слово.       Они не знают.       Они не знают, что иногда я не мог ничего чувствовать.       Они не знают, как я не спал ночами или, наоборот, валялся сутками, не просыпаясь, пьяный, лишь бы забыть все.       Наконец, они не знают, что произошло вчера.       И они не должны знать.       Так какого черта двое из них ведут себя так, будто они как минимум видели то, что случилось той ночью? То, что я сам помню плохо, потому что во мне алкоголя было больше, чем в баре. При упоминании сожженого квартала Шэй вздрагивает, Питкэрн буравит взглядом столешницу. Берч прекращает веселиться, Хики продолжает ржать и выпивать.       Меня начинает подташнивать.       — Зачем? — вдруг спрашивает Джонсон. — Почему именно туда?       — Там нас никто не будет искать. Так что, друзья, завтракайте, и переезжаем. Собирайте все, что храните здесь, переносите.       — А что с нашим планом против Вашингтона? — интересуется Питкэрн.       — Обсудим на новом месте. Лишние уши нам ни к чему, — я остаюсь непреклонен. Внешне — каменный, внутри — с грозившим вырваться наружу страхом и отвращением.       Сегодня утром, помогая мне собираться, Чарльз Ли спросил:       — Ты уверен, что не хочешь остаться и отлежаться?       — Я бы рад, но у меня есть дело.       — Какое?       — Я хочу знать, кто это сделал, — я решительно встал с кровати и надел жилет поверх рубашки. — И я догадываюсь, кто.       — Хэйти, стой! — Ли вдруг схватил меня за рукав. — Иди сюда.       Я замер.       — Иди сюда.       Я сел рядом. Чарльз осторожно погладил меня по запястьям:       — Почему ты уверен, что это знакомый?       — Потому что посторонний человек не сказал бы: «Ты думаешь, ты такой крутой?», — спустя длинную паузу ответил я.       Шэй остается сидеть. Все медленно уходят, а он зовет меня в комнату.       — Хэйтем, надо поговорить.       Хмыкаю, но покорно иду с ним наверх, стараясь сохранять независимость. Мы занимаем пустующую комнату, и Шэй по-свойски садится на застеленную кровать. Я остаюсь у двери.       — Я не смею оспаривать твое решение, но…ты уверен, что хочешь именно туда?!       — А что такое? — я подымаю брови.       — Я знаю, что вчера случилось, — он берет меня за руку, но я выдергиваю ее и строго смотрю на него. Взгляд получается исподлобья из-за того, что на мне треуголка.       — То, что вчера случилось — это не твое дело, — мой голос холоднее айсберга.       — Нет, мое! — Шэй вскакивает.       — Это почему же?       — Я вчера был с тобой… Я хотел поговорить… — он выдыхает.       Удары по лицу несколько оглушают меня. Они такие мощные, четкие. Я не слышу, что мне говорят. Я вижу только блеск этих глаз, вижу на мгновение, когда чье-то лицо нависает надо мной. Я пытаюсь применить орлиное зрение, но у меня не выходит — слишком тошнит.       Становится поздно. Лицо исчезает.       Я возвращаюсь в реальность.       — Поговорить — да, но зачем надо было мне постоянно наливать? — испытывающе смотрю на него. — Ты же знаешь, я… теряю чувство меры, когда мне в рот попадает спиртное. И могу вести себя странно.       Ага. А еще я веду себя странно, когда меня колотит от боли и страха. Как, например, прошлой ночью. Или несколькими ночами ранее, просто теперь к этому добавилась боль в ушибленных местах и заднице.       — Почему нельзя было поговорить на трезвую голову? — продолжаю пытать я.       — Хэйтем, понимаешь, вчера был идеальный момент. Разговор был очень серьезный, и я не хотел… Стой, ты вообще, хоть что-нибудь за этот вечер помнишь?       — Я помню, — сдержанно отвечаю я. — Ты сказал, у тебя большие планы на меня. И продолжал меня поить.       — Ха, ну да. — Шэй как-то смущенно улыбается. — У меня они правда были грандиозные, но все само пошло наперекосяк.       — Ну? И что же ты планировал? Что же произошло в тот вечер, а?       Он вздыхает.       — Я не хочу тебе это рассказывать, но ты, похоже, сам не помнишь.       Он выдерживает длительную паузу, во время которой я уже успеваю закипеть, хотя внешне остаюсь таким же холодным, как мои пальцы от волнения. Потом вдруг произносит:       — Я напоил тебя, чтобы спокойно сказать, что ты мне нравишься.       Я думал, я смогу устоять, но я вздрагиваю. Шэй перестает изучать свои сапоги и поворачивается ко мне:       — На трезвую голову об этом для меня было немыслимо поговорить с тобой. И мы оба, кажется, это понимаем. И тогда я решил тебе налить, чтобы ты, если что, счел мое признание за шутку. Но когда я начал рассказывать, как мне было хорошо с тобой, когда мы путешествовали, ты попросил прерваться, — он смотрит мне в глаза, а потом снова опускает взгляд. — Ты сказал: «Мне н-н-нада попи-и-и-исать», — он очень похоже передразнивает меня и мой голос. — И выперся во двор. Потом ты рассказал, что пока отливал, встретил там Хики, который уже ссал на стену здания и сказал тебе, что туалет занят. По твоим же словам, ты присоединился к нему, и вы поржали над тем, как встретились. Когда я спросил, узнал ли ты, что он тут делает, ты ответил, что…       — Что он сказал, что приперся сюда, потому что услышал, как мы говорили после задания, что собираемся выпить, и пошел за нами в надежде позже, когда мы надеремся, раскрутить нас на пару бутылок, — отвечаю я, вспоминая. Момент, как я дую прямо на стену трактира, встает у меня перед глазами по мере его рассказа. Я даже припоминаю хриплый смех Томаса и его опущенную голову. Похоже, Шэй не врет.       — Он что-то еще сказал тебе?       Да.       — Нихера у тебя член, — ржет Хики, а я вторю ему.       — На-а-а-армальный, — говорю. Мне уже становится холодно, но жидкость во мне все не кончается. Я поднимаю голову и вижу свет в окне одной из комнат. Почему-то начинаю задумываться, что за человек живет в этой комнате и почему он не спит. Щурюсь и продолжаю тупо пялиться. Мне кажется, что вижу чью-то рожу в окне, но, мне, наверное, просто кажется.       — И жопа у тебя ничего, — Хики шлепает меня, отвлекая от созерцания отблеска света во тьме.       — Я не успел тебе ничего сказать, Хэйтем, — продолжает Шэй. — Ты практически сразу после этого ушел — выпил еще две рюмки, а потом сказал, что тебе надо домой. Я какое-то время выждал, потом мне стало за тебя страшно, и я решил все-таки тебя проводить. Побежал следом, но потом запутался в твоих следах и с ужасом понял, что потерял. А когда нашел… Было уже поздно.       Я молчу.       — Хэйтем… ты же не думаешь, что…       Продолжаю молчать.       — Хэйтем…       — М-м-м?       — Я люблю тебя.       Вздрагиваю. Он с опаской смотрит на меня.       — Мне пока не до каких-либо отношений, — наконец роняю я после долгой паузы. — Надеюсь, ты меня понимаешь.       — После того, что ты пережил? Да, — он тяжело вздыхает. — Но я буду рад, если ты сможешь дать мне хоть какой-то ответ. Ладно?       Мне тяжело смотреть на него. Я борюсь с тошнотой внутри меня и с желанием его поцеловать. Наконец я медленно киваю и выхожу из комнаты.       Хики был с нами в ту ночь. Что он делал?       Сжимаю ледяные пальцы и чувствую, что меня вот-вот вырвет.