Вдребезги

Мидория Изуку всегда следовал за Бакуго Кацуки. Так повелось с детства, и со временем Каччан — как называл его Изуку — стал от этого зависим. Ему было просто необходимо иногда оборачиваться и знать, что где-то за спиной на него по-прежнему преданно и восхищённо смотрят зелёные глаза. В их отражении Кацуки видел себя в ореоле непобедимости, и осознание собственного превосходства затуманивало разум сильнее алкоголя на первой «взрослой» вечеринке. Он стремился к вершине мира, переступая через всех, сияя всё ярче и увереннее, и знал: на него смотрит бесполезный Деку, у которого коленки подгибаются от его крутости. До поступления в Академию Кацуки и не предполагал, что у Мидории вообще есть характер, словно тот тщательно скрывал от Бакуго этот факт, притворяясь нытиком и слабаком. В памяти Кацуки отпечатался образ плачущего мальчишки, которого поколотил тот, кого он считал другом. Тонкие ручки вытирают слёзы, трут глаза, отчего те кажутся в разы ярче обычного и блестят, как изумруды. Хрупкий, неспособный дать отпор. Словом, бесполезный. До первого поражения Бакуго не предполагал, что Деку обладает силой. И речь даже не столько о причуде. В аналитических способностях Мидории Кацуки не сомневался, но в совокупности с отчаянной решимостью и несгибаемой волей они дали поистине впечатляющий результат, ещё долго стоящий комом в горле взрывного мальчишки. Бакуго мог сколько угодно злиться и давить на Деку — теперь его слова не воспринимались тем так остро, как прежде. Смущённая улыбка и незатейливое «прости, Каччан». До первой попытки поцелуя Кацуки и не подозревал, насколько был влюблён. — Эй, Деку, — рычащие нотки в голосе не удаётся подавить даже в относительно спокойном состоянии, — разговор есть. Не дожидаясь ответа, Бакуго выходит из класса. Он знает, что его не проигнорируют, что за ним пойдут. Торопливые шаги слышатся где-то сзади. Задрот несколько раз спотыкается, шаркает подошвами дурацких красных кроссовок. Кацуки понимает акцент Мидории на зелёном, особенно учитывая оттенок его глаз, но пристрастие задрота к — прости господи — красным ботинкам и не менее ярким рюкзакам — преимущественно жёлтым — он не поймёт. В глазах Бакуго полная «комплектация» Деку выглядит как светофор наоборот: зелёный, жёлтый, красный. Однако Кацуки вынужден признать: и к этой странности Мидории он привык. Изуку не догоняет его, потому что знает — Каччана злит, когда кто-то считает себя достойным стоять с ним рядом. Каччан лучший, с ним никто не сравнится. Бакуго не знает, с каких пор эта позиция Мидории стала такой раздражающей. Даже несмотря на то, что она означает превосходство Кацуки. С учётом возросших умений Деку и его дальнейшего стремительного прогресса детские утверждения и восхищение соперником выглядят как издёвка. Но на данный момент главное не это. — Каччан, урок вот-вот начнётся и… — неуверенное бормотание из-за спины прерывает поток мыслей, и Кацуки толкает дверь в первый попавшийся класс, так удачно оказавшийся пустым. Пропустив Изуку, Бакуго заходит следом и молча закрывает дверь. У них осталось только последнее вечернее занятие, и сейчас косые лучи заходящего солнца освещают помещение, окрашивая парты, стены и мальчиков в красный. Закат отражается в глазах Изуку, пока он в ожидании смотрит на Бакуго, и тому кажется, что он никогда не видел глаз красивее. Какая неожиданная мысль… Но Кацуки не гонит её прочь, подходя ближе к Деку. Два шага, и они уже стоят нос к носу. Мидория храбрится, не отходя назад, натянутый, как струнка, ждёт, что произойдёт дальше. Однако, когда Кацуки поднимает руку, Изуку вздрагивает, ожидая удара. На душе у Бакуго в этот момент разливается горечь: он не хотел пугать задрота, не сейчас. Неужели его так и будут воспринимать всегда? От таких мыслей рука почти опускается, замерев на полпути. На полпути к чему? Так сложно разобраться в нахлынувших эмоциях. Выдохнув, Кацуки всё же совершает задуманное и аккуратно касается щеки Мидории кончиками пальцев. Деку вздрагивает и шумно сглатывает. Потому что пальцы холодные, как лёд? От страха? Бакуго медленно ведёт по скуле, доходит до подбородка и поднимает его выше: — Не опускай голову. Вот так, вперёд и вверх. Как ты, чёрт возьми, собираешься вселять в людей уверенность с таким жалким видом? — О… Прежде, чем Мидория успевает сказать хоть слово, Кацуки кладёт палец ему на губы, вынуждая замолчать. Солнце почти скрылось за домами, но глаза задрота, кажется, сияют ярче прежнего, выражая признательность Бакуго. Удостоверившись, что Деку готов молчать, Кацуки убирает палец с его губ. Нахлынувшая на него неуверенность мешает проверить кое-что очень важное, и, если задрот скажет хоть слово, Бакуго так и не решится действовать. В наступившей тишине сумерки опускаются на класс, и все чувства обостряются до предела: кажется, слышно каждый вдох и выдох, каждый удар сердца, которое, как назло, бьётся быстрее обычного. Кацуки всё понимает и просто обязан знать, что об этом думает Деку, замерший подобно статуе. Наклонившись к его лицу, Бакуго останавливается у самых губ, произнося хриплым шёпотом: — Я признаю тебя, чёртов задрот. — Тогда просто дай мне уйти, — тон Мидории на удивление ровный и почти безразличный, несмотря на густо покрасневшие щёки, — пожалуйста. Догоревший день остался тонкой полоской на горизонте, но Кацуки всё равно смотрит в окно. Это проще, чем окунуться сейчас в омут своих эмоций, туда, где, множась, отдаются эхом только три слова: дай мне уйти.