Сапфир

Дазай чувствовал, как воздух сгущается между ними по мере приближения конца контракта. В течение практически года им удавалось вытаскивать неохраняемые кусочки друг друга, выставленные напоказ маленькие моменты слабости, такие как невольная улыбка на лице Дазая, когда он оставался наедине с Чуей. Но теперь той непринужденности, с которой они вращались друг вокруг друга, больше не существовало. Как будто они оба осознавали, что между ними разверзается огромная пропасть, широко зияющая, голодная и зловещая, и никакое притворство не могло заставить ее исчезнуть. Дазай выбирает провести последний ужин в их привычном отеле, заказывает привычное французское блюдо, ведет Чую в свой номер и трахает его досуха. Но потом он ощутил себя опустошенным и неудовлетворенным, горечь накапливалась в его груди, точно токсин. Его горло было забито словами, которые он не мог произнести. А что он ещё мог сказать? Обними меня крепче прямо сейчас. Скажи, что все, что тебе нужно, — это я, скажи, что если я с тобой, тебе больше ничего не нужно в этом мире. Не мои деньги, не моя внешность, только я. Просто скажи это и крепко поцелуй меня. О, моя вина, ты не можешь этого сказать, не так ли? Даже если бы ты сказал, это было бы ложью. Я знаю. Какая несусветная глупость. Внезапно мысль о том, чтобы провести всю ночь здесь с Чуей в этом безличном, стерильном гостиничном номере, обнявшись друг с другом, как ужасное подобие влюбленной пары, вызвала у него тошноту. Он прочистил горло, посмотрел в сторону, где Чуя внимательно наблюдал за ним, как будто он тоже знал о лабиринте ловушек, которые окружали их прямо сейчас. Тишина была такой густой, что ее можно было разрезать ножом. Дазай не мог вспомнить, когда в последний раз он чувствовал себя так, разговаривая с кем-то. Каждое слово казалось еще одним шагом по и без того тонкому льду. — Я отвезу тебя домой, — наконец подал голос Дазай. Чуя не стал спрашивать об отклонении от распорядка, просто кивнул и встал, чтобы одеться. Поездка была тихой, до жути тихой. Дазай посмотрел в зеркало заднего вида на лицо Чуи, отраженное в узком прямоугольнике, но глаза того были устремлены куда-то в другое место, и он не хотел смотреть на него. На нем висели сапфировые серьги, подаренные Дазаем, сияющие красивые маленькие вещицы, которых было более чем достаточно, чтобы полностью оплатить обучение Чуи в университете и более того — останется запас. Дазай ожидал, что он уже продал серьги. Или, возможно, Чуя просто из вежливости оставил. Он не продаст их, пока они не разойдутся должным образом, не тогда, когда Дазай так бестактно указал на это той ночью. Впрочем, это не имело значения. Дазай затормозил напротив университетского общежития Чуи. — Ну что ж, — сказал Чуя. — Я полагаю, это все. — У меня есть для тебя прощальный подарок, — сказал Дазай. Он протянул коробку Чуе, не глядя на него. Он знал, что лежит внутри. Чокер из синего бархата, в центре которого свисает единственный каплевидный сапфир, в тон серьгам точно такого же оттенка синего. На этот раз не было ни потрясенного вздоха, ни вздоха удивления или восторга. Дазай предположил, что это потому, что больше не было необходимости в притворстве. Освободившись от оков между клиентом и эскортом, наконец-то отпала необходимость притворяться, что ему нравятся его подарки, их совместное времяпрепровождение, его существование. — Тебе нравится? — Дазай услышал свой роботизированный вопрос. Чуя ничего не сказал, только тупо кивнул, его лицо превратилось в маску. — Хорошо. Я думаю, мы расстаемся на приемлемых условиях, — сказал Дазай. — Я надеюсь, ты не совсем возненавидел время, проведенное со мной. А теперь уходи. Береги себя. Я люблю тебя. Чуя молчал. Он кивнул и вышел из машины, не сказав больше ни слова.                                                                               ___________________________ К тому времени, как двери лифта в его многоквартирном доме закрылись за ним, Чуя перестал пытаться сморгнуть слезы и просто позволил им пролиться, скатываясь по щекам и капая на рубашку спереди. Он с трудом открыл дверь, его зрение было настолько размытым, что он с трудом мог различить, где находится замочная скважина. Все было кончено. Он рухнул на ближайший стул за обеденным столом. Чуя едва мог поверить самому себе. Лить слезы из-за клиента, в конце концов. Он знал, что Дазай нравился ему немного больше, чем другие, но, столкнувшись с правдой вот так, с сильными неконтролируемыми рыданиями, вырывающимися из него, он понял, что это уже давно вышло за рамки «нравится». Что ему делать? Он уже так сильно любил Дазая. Незаметно для себя он привязался к присутствию Дазая, его остроумному юмору и колким замечаниям, лукавому изгибу его губ, когда он думал о чем-то особенно язвительном, теплоте его карих глаз, предназначенной только для него. Подобно яду, прикосновение Дазая разъело его сердце, изменило его коренным образом, необратимо, превратив во что-то более мягкое, что-то настолько нежное, что оно больше не могло противостоять чувствам, грозившие опрокинуть его. Чуя сделал бы все, чтобы заставить Дазая остаться. Он сидел там, в машине, и его желудок неприятно крутило. Он искал в кармане что-нибудь, что можно было бы предложить Дазаю, и вынул лишь пустые руки, если не считать его пульсирующего, бьющегося сердца, на котором было выжжено имя Дазая. — Ты меня любишь? — хотел спросить он, но не осмелился. Оставление его без ответа позволило ему оставаться подвешенным в своем состоянии вечного притворства. Если бы он никогда не задавал вопрос, Дазай никогда не смог бы его отвергнуть. Такие мужчины, как он, не любят человека слишком долго. Они задерживаются, как бабочки, на приглянувшемся им цветке, высасывают его досуха, а как только исчерпают всю его сладость, уходят на более зеленые пастбища. Чуя знал это с первого дня их встречи, и все же он попал в ту же ловушку. Он не хочет тебя. Недостаточно. Как и всегда. Им нужно твое тело, они платят за него, а после того, как они получили удовольствие, они избавляются от тебя, как от ненужного куска папиросной бумаги, который отжил свое предназначение. Ты не смог бы продолжать в том же духе вечно. Даже если бы он продлил контракт на один год, два года, три года, ты действительно полагал, что между вами настоящая связь? Ему нравилась твоя оболочка, твой человеческий сосуд, прекрасный фасад молодого мальчика с волосами, как пламя, и глазами, подобными сапфирам, но ты боялся показать ему свою душу. Ты побоялся показать ему, потому что он мог посмотреть на это и решить, что оно ему все-таки не нравится. Но это все, что ты можешь ему предложить. Хотя, есть еще одна вещь, которая у тебя есть, — и это твое тело. Но отношения, построенные исключительно на похоти, а не на истинных чувствах, никогда не выдержат испытания временем. Хорошенькие юные создания вроде тебя недолго остаются молодыми и красивыми. С каждым годом твоя ценность обесценивается, как ненужный старый товар, лежащий в конце полки. Ты знал, еще тогда, что приближается конец света. С тобой такое уже было. Мужчины и женщины одинаково хотят тебя только за твою внешность, но Накахара Чуя внутри, израненный миром и жаждущий признания, уродливых его сторон, они не хотят иметь дело с этим эмоциональным багажом. А затем, когда влечение ослабевает, они уходят дальше и вновь оставляют тебя одного. Чуя не был наивным и витающим в облаках. Так уж устроен мир. Единственный способ не быть брошенным — это уйти первым, пока тебя не бросили. Он знал это. Чуя не позволяет связывать себя обязательствами практически ни с кем, потому что яростная преданность внутри него настолько абсолютна, настолько непреклонна. Он не может ненавидеть тех, кого когда-то считал семьей, как бы ни старался. Он ненавидит предательство, он ненавидит ложь, и именно поэтому ему нравится, когда его любовная жизнь ходит по канату между правдой и обманом. Люди могут отказаться от своего слова, но сделка, заключенный чернилами и бумагой, остается верным навсегда. Или, по крайней мере, до истечения установленного контрактом срока. Но самое смешное в человеческих эмоциях было то, что их нельзя было превратить в товар и упростить до строк текста в контракте, как ни старайся. Все было так, как и должно было быть. Чуя должен был просто остаться бесчувственным товаром, на котором Дазай мог изливать свои желания, и любовь Чуи к Дазаю должна была длиться ровно триста шестьдесят пять дней, согласно их соглашению, и ни секундой больше. Это была вина Чуи, что он не выполнил контракт. За его глазами нарастало колющее давление, слезы просачивались сквозь упрямо закрытые глаза, и он знал, что проснется с опухшими и оттекшими веками, выглядя совершенно жалко. Завтра он проснется, весь в слезах и уродливый, и у Дазая, вероятно, будет другой мальчик под рукой, и он, пожалуй, пригласит этого мальчика на приятные ужины при свечах, и увезет его из страны, и трахнет его в дорогих отелях, поцелует его так, как он когда-то целовал Чую — он больше не мог продолжать в том же духе, поскольку новая волна слез угрожала захлестнуть его. Раздался дверной звонок. В изумлении Чуя попытался вспомнить, какую посылку он заказывал в последние несколько дней. Может быть, заказ на книги Рембо наконец-то пришел? Но это должно было произойти не раньше следующей недели… Он открыл дверь только для того, чтобы обнаружить Дазая, стоящего за ней. — Какого хрена ты здесь забыл? — Чуя, слишком уставший и слишком ошеломленный, чтобы заботиться о том, что он, пожалуй, выглядит как развалина, с мокрыми полосами на щеках и глазами, по всей вероятности, чертовски налитыми кровью. — Ты забыл это, — медленно начал Дазай, рассматривая внешность Чуи. Чуя опустил глаза и понял, что Дазай что-то держит в руках — коробка с дурацким ошейником, которая объясняла, почему Дазай был здесь. Он оставил ее в машине Дазая, и Дазай вернулся, чтобы отдать. — Мне не нужен твой дурацкий ошейник, — закричал Чуя, выбивая коробку прямо из рук Дазая. Он все больше осознавал, насколько невменяемым он, должно быть, выглядит. Он хотел захлопнуть дверь, но Дазай просунул ногу между дверным косяком и ворвался внутрь. Ни один из них не сделал ни малейшего движения, чтобы поднять коробку. — Почему ты плачешь? — спросил Дазай. — Я не плачу! — запротестовал Чуя. — Оставь меня в покое! — Он попытался оттолкнуть Дазая, но тот выскользнул из его хватки, как угорь. — Почему ты плачешь? — настойчиво повторил Дазай. — Из-за чего? Абсурдность этого заставила Чую невольно рассмеяться. — Это ты, ясно? Теперь, когда ты увидел меня таким, нет смысла дальше скрывать. Ты — причина, ты гребаный тупица! — сказал Чуя в быстрой вспышке гнева. Теперь слова прорвались наружу. — Я ненавижу твое глупое лицо, я ненавижу твою дебильную личность, я ненавижу то, как ты, блядь, улыбаешься мне, я ненавижу тебя за то, что ты такой, блядь, какой ты есть, за то, что заставляешь меня чувствовать к тебе, но больше всего я, блядь, ненавижу себя за то, что люблю тебя. — Это все твоя гребаная вина, — довершил Чуя, доблестно пытаясь удержать сопли и слезы от повторного всплеска. — Это все твоя гребаная вина. Просто убирайся с глаз моих. — Но я не хочу оставлять тебя в таком состоянии, — произнес Дазай. — О, пожалуйста, прошу, Бога ради, не говори так сейчас. Не делай вид, что хочешь иметь со мной что-то общее. Ты ушел. Ты был тем, кто больше не хотел меня. — О чем ты говоришь? — Ты не захотел продлевать наш контракт. Если бы я был тебе нужен, ты бы оставил меня подольше. — Нет! Ты ошибаешься. Я не продлевал наш контракт, потому что не хотел, чтобы между нами все было так — как в сделке. А ты… ты никогда не давал мне понять, что хочешь, чтобы было по-другому. Когда я спросил тебя много ночей назад, что бы ты мне сказал, если бы мы не были клиентом и эскортом… тебе, похоже, не приходила в голову мысль о том, что мы можем быть любовниками вне соглашения. И я больше не хотел затягивать мучительный фарс с этим дурацким контрактом. Я раздумывал о том, чтобы провести с тобой еще один год, запертый в этой дурацкой ролевой игре, продиктованной этим листком бумаги… и я не смог этого сделать. — И откуда мне было знать, что ты пытался спросить именно об этом? Ты не дал мне никаких гарантий относительно твоих собственных чувств. Ты никогда ничего не говорил о своих чувствах и о том, чего ты хотел, и ты просто ожидал, что я сделаю шаг прямо через профессиональную границу наших отношений и признаюсь в своих чувствах к тебе? Чуя отошел от двери, скрестив руки на груди в защите. Дазай также не смотрел в его сторону. — Ты… ты был не единственным, кто был скомпрометирован. — говорил Дазай. — Я хотел… Я не знаю, чего именно я хотел. Я хотел чего-то другого. Я хотел настоящих отношений с тобой, теперь я это понимаю. Но ты никогда не давал мне понять, что видишь во мне нечто большее, чем клиента, и я подумал, что лучше отпустить тебя, пока мы еще глубже не увязли в этой неразберихе. Полный разрыв. Ты прав, мне следовало лучше сформулировать свой вопрос. После этого они очень долго молчали, тишина неловко повисла в воздухе между ними. — Итак, — неслышно изрек Чуя. Он наклонился, чтобы поднять с пола забытую коробку. Он открыл ее и осторожно достал чокер. К счастью, он не пострадал. Он долго смотрел на него, прикусив губу, думая, что сказать. Он вложил его в руку Дазая и повернулся так, что его затылок был обращен к нему. — Если ты хочешь, чтобы я был твоим парнем, тогда надень его и сделай меня своим. Дазай заметно сглотнул, прежде чем напустить на себя беспечность. — У тебя очень красивая шея, Чуя. Ты всем своим бойфрендам позволяешь вот так обращаться с тобой? — Пальцы Дазая откинули длинные пряди волос Чуи назад через плечо, когда он застегнул ремешок чокера, послушно прилегающего к коже Чуи, темно-синий бархат на молочно-белой коже. — Нет, — прозвучал голос Чуи. — Только тебе. — О? — В нем был искренний намек на удивление. После долгой паузы Чуя снова заговорил. — Всегда был только ты.