brumel:

16/12/1995. Нью-Йорк, США Свет кроваво-красной луны озаряет ночное небо, в котором звёздная произвольная россыпь выстраивается в замысловатые созвездия. — Мистер Белл, пройдите за мной, — врач обращается к опустившему глаза мужчине, не поднявшему и взгляда на человека в больничном халате. В серых глазах читается скорбь утраты, безграничное уныние, отчего докторское сердце разрывается на мелкие кусочки. Он поднимается с холодного серого металлического стула и направляется вслед на работником роддома в сторону неизвестного ему кабинета. Боль заявления разрушила каждую клетку внутри, понимание потери любимого человека ценой новой детской жизни доводит до горьких горячих слёз. Пустое белоснежное помещение, резкий свет, ударивший в томные мужские глаза и сидящий напротив в тёмно-буром кожаном кресле человек. За окном глубокая ночь, пара автомобилей проезжает где-то снизу, разрушив давящую тишину. Нечасто приходится постояльцам больничного отделения посещать данный кабинет. Достаточно редко его двери открываются, впускают в себя людей, неготовых услышать шокирующие новости. В день, когда среди миллионов рождённых воскреснет один, продолжив оборванный путь. Воскресает единый в год, подвергается очередным исследованиям. На теле перерождённого младенца видны заметные шрамы, не присущие только ступившим на всего лишь первую из девяти платформ своего жизненного пути. Именно такое количество раз способен вернуться человек прежде, чем исчезнуть окончательно в матрице безграничной Вселенной. И всего лишь одному за триста шестьдесят пять дней даётся подобный шанс. Перерождение двух и более приближает планету к окончанию своего существования. Алая кровь разольётся по плодородной земле в попыткой борьбы с перенаселением, солнце погаснет, земная кора треснет по швам и пророчества заимеют смысл. Врач заполняет неизвестные убитому горем отцу бумаги, пока он прокручивает все возможные варианты того, как будет сообщать родне о смерти любимейшей им на всём белом свете жены, которая оставила за собой маленькое хрупкое продолжение. Лживое продолжение их обоих. Акушер разворачивает документы текстом к взгляду мужчины, внимательно изучающему написанное; серые глаза бегают по рукописному тексту, останавливаются на пустой строчке, предназначенной для подписи. Подняв взор обратно на лекаря, он округляет веки, не стремится задать интересующие его вопросы, в то время, как тот наблюдает за его реакцией, переменчивой, как погода в определённых участках планеты. — Боюсь, эта новость сумеет шокировать вас, — начинает диалог врач, периодически опуская взгляд на собственную рукопись, указывая пальцем на определённые строки. — У вашего сына подтверждённый реинкарнированный статус, — вздыхает он, напрямую обращаясь к мужчине. — Это не новый случай, но нам нужно ваше согласие на очистку. Не каждый сможет воспитывать перерождённого, если вовремя не отключить активные участки мозга. — Чёрт, — закрывает лицо руками вдовец, обдумывая происходящие с ним события. — Я не согласен. — Вы уверены? — изгибает бровь акушер. — Вы понимаете, что ваш ребёнок может оказаться кем угодно? Это может быть убийца, насильник или ещё что похуже. Препарат не вредит мозгу, он лишь поможет омертвить воспоминания. Это обезопасит не только вас, но и его самого. — Я знаю, какие вещества вы вмешиваете туда, и не собираюсь вводить это своему родному сыну, — с болезненной резкостью отвечает мужчина. — Мне наплевать, кем он был. Врач вздыхает, на пару секунд прикрывая слегка морщинистые глаза. Приподнимается с больничного кресла и приводит отца в палату к ребёнку, мирно лежащему в стерильно чистой постели, вдохновлённо ожидая родителя. Мистер Белл тянет руки к малышу, чьи крохотные ладони аккуратно цепляются на широкие мужские пальцы. Большие ярко-голубые детские глаза глядят на отцовское лицо, маленькие губки расплываются в импровизированной улыбке. На животе виднеется небольшой шрам, который становится подтверждением для него того, что перед его глазами не простой ребёнок. Крохотный человечек, появившийся на свет лишь час назад, но обладающий арсеналом воспоминаний, которые чуть у него не забрали. Перерождённым детям вводят препараты, которые избавляют от них, позволив им набираться лишь новых воспоминаний и забыть собственное прошлое во избежание реинкарнации нежелательных личностей. Вещества, включающие в себя соединения циклогексимида повлияли бы на крохотное тельце, мирно лежащее в мужских руках смотрящее на него неестественно умным и осознанным взглядом. На серые глаза наворачиваются непрошеные горькие слёзы; не являясь прямым его потомком, он видит в этом взгляде те искорки, что блестели в глазах любимой женщины, отправившейся в дальний путь на свет иной. Мужчина прижимает ребёнка к груди, не сдерживая болезненных рыданий, врач опускает взгляд, соболезнуя страшной утрате. Он разворачивает малыша спиной, замечая на детской шейке свеженабитые цифры. Перерождённым вливают краску под кожу в первые часы жизни максимально стерильно и тщательно, кодируют их и нумеруют, дабы заострить внимание на их особенности. — 95... — читает написанное отец, вновь развернув мальчика к себе лицом. Ребёнок медленно окунается в сон в отцовских руках, прижимается ближе, укрываясь от всего мира за мужской грудью. Белл осознаёт, что именно сейчас он смотрит на полноценную личность, с своим жизненным опытом, что сумеет излагать свои мысли, как только научится говорить. Понимание этого приводит в шок. Больничная палата окутана в полумрак, но детская улыбка освещает ярче летнего солнца, коего так не хватает этой холодной зимой, которая казалась непроходимой пустыней в последнее время. Миссис Белл скончалась при родах тёмной ночью, хмурое небо в этот момент залилось чёрной краской, не пропуская ни единой звезды сквозь тонкий слой. Мужчина клянётся, что именно этому комочку счастья отныне посвящена его жизнь: всё время, силы и средства он пожертвует ради малыша, даст ему самое прекрасное и яркое будущее, которого он достоин. Он не знает, что переживал он в прошлой своей жизни, но эту он раскрасит для него самыми светлыми цветами, позволит насладиться по полной. — Вы уверены, что вакцина не требуется? — убеждается в серьёзности намерений врач, вписывая полученные данные в небольшой карманный блокнот. — Даже не вздумайте колоть ему это, — твёрдо произносит Белл, укачивая уснувшего ребёнка. Мальчик с пугающей резкостью открывает голубые глаза, переводит взгляд на врача, внимательно разглядывает, мигом заливаясь громким неприятным плачем. На крик сбегаются медсёстры, дабы успокоить недовольного малыша, надеясь, что тот не успеет разбудить других. Мужчина пытается успокоить младенца, укачивая того более интенсивно, но децибелы криков всё увеличиваются. Причина неизвестна. Все всего лишь хотят немного молчания. Отец пытается понять, что так напугало сына, но попытки тщетны. Он лишь продолжает кричать. Кажется, будто малыш пытается донести что-то, но в силу возраста не имеет на это возможности. Складывается ощущение, будто воспоминания о прошлом настигли крохотный мозг, заставив плакать от принесённой тогда боли и страха. Воспоминания о своей предполагаемой смерти принесли бы самые неприятные ощущения. Он вопит громко, даже не собирается затихать, что доводит врачей до белого каления. Плач не прекращается. Они делают всё, что есть в их силах, удовлетворяют каждую его возможную потребность, но дело далеко не в этом. Врачи пытаются вмешаться с препаратами, что на время его успокоят, но Белл не позволяет даже коснуться ребёнка. Он осведомлён о составах, жизнь заставила осведомиться. За дверью слышатся голоса проснувшихся постояльцев больницы, которых даже не впускают внутрь палаты. Возмущение со стороны других людей лишь возрастает, но ребёнок абсолютно игнорирует все попытки. Мужчину постепенно окутывает страх, непонимание происходящего, но следует продолжать держаться. Он не знает, чем помочь ему. Но жажда прекратить истерику всё возрастает. Белл с нежеланием отдаёт ребёнка врачам, дабы ты проверили, нет ли проблем с его здоровьем и не получил ли он каких-либо болевых ощущений. Плач младенца становится тише, но интенсивность его лишь набирает обороты. Молодая медсестра продолжает укачивать ребёнка, что медленно успокаивается, взглянув на голубоглазую женщину. Причины резкого успокоения неизвестны так же, как и причины резкого плача. Шатенка гладит малыша по маленькой голове, на которой уже виднеется пара тёмно-русых тонких волос. Другие лишь с удивлением смотрят. Люди постепенно расходятся, наслаждаясь подступившей к ушам тишиной, оставляя акушера, медсестру и мужчину в пустой тёмной палате, тишину в которой разрушают лишь тихие звуки сверчков за приоткрытым белоснежным окном. Женщина передаёт ребёнка в руки отца, что аккуратно укладывает его обратно на маленькую кроватку. Свет небольшой лампы выделяет белую простынь, на которой вновь лежит крохотное тельце, наконец уснувшее окончательно. Тихие шаги за дверью не позволяют больше ему проснуться и даже лёгкий скрип двери не мешает крепкому сну. Несколько пустых кроваток, на которых раньше лежали уже забранные домой дети стоят рядом с единственной освещённой, служащей белым пятном в мрачном помещении. На столе лежат стопки документов, которые предстоит заполнить подписями. Белл слегка оправляется от утраты жены при виде спящего младенца, но всё ещё сердце ноет и горюет, разрываясь на части. Мальчик начинает тихо сопеть, как может подложив маленькие ручки под голову, переворачиваясь на правый бок. Медсестра тепло улыбается и направляется к нижней полке, доставая нужные для ребёнка смеси, что пригодятся ему по причине отсутствия матери. Акушер продолжает рассматривать ребёнка и удостоверяется, что он абсолютно здоров. Мужчина не прекращает в невероятной нежностью и любовью глядеть на сына. Смотрит на пока что не излучающее эмоций личико, слегка красное от недавних криков, вновь подмечает код на шее, от которого на душе возникает неясное чувство дискомфорта. Но он не посмеет отказаться от него. В нём не течёт его крови, но он уже роднее всех на свете. — Что же тебя так напугало, малыш? — шепчет Белл, медленно покачивая кроватку, расплываясь в тёплой улыбке, за которой скрывается адский болезненный вопль. Мальчик немного ёрзает и шмыгает маленьким носиком, даже не думая просыпаться. — Эмоциональный он у вас, — добро усмехается медсестра, наблюдая за мирно спящим ребёнком. — Видимо, — отвечает он, медленно отходя от кроватки. Мужчина понимает, насколько сильно дорожит им уже сейчас. Этот малыш стал всем для него всего лишь за пару часов, слегка регенерировал те глубокие раны, что возникли на душе за сегодняшний день. Самая великая потеря и самое великое вознаграждение. Из кроватки слышится, как мальчик тихо зевает своим пока что высоким голоском, что только умиляет находившихся внутри палаты людей. Белл не верит, что теперь ответственен за это маленькое чудо. Трое покидают палату, оставляя малыша ненадолго наедине с собой, но тот даже не реагирует. Врач предоставляет отцу медицинскую карточку ребёнка с точными данными о нём и его состоянии здоровья на данный момент. — С малышом всё хорошо, — твердит акушер, одобрительно кивая спокойному отцу. — Перерождённые детки часто плачут, — продолжает медсестра, обратившись к мужчине, чьи мысли не покидает осознание того, какого ребёнка ему удастся воспитать. — Главное, готовьтесь, что его первым словом может быть далеко не «папа». В таком плане их словарный запас в разы больше, ведь они не утрачивали своих навыков. Поэтому, он, вероятно, расскажет вам много чего, как только научится говорить. — И не бойтесь, если вдруг он вновь начнёт плакать без причины, — подхватывает врач. — Мы не знаем, что он там вспоминает. И не забывайте внимательно следить за психологическим состоянием. Перерождённым это ещё более необходимо, чем обычным детям. Белл вновь переводит взгляд на белоснежную дверь палаты, где прямо сейчас спит новорождённый мальчик. Медсестра оставляет мужчин наедине в полной тишине и направляется в собственный кабинет. Взгляд акушера сменяется серьёзным, переводясь на отца. — Он может стать опасным для общества, — напряжённым тоном утверждает он, сжимая в левой руке ручку и щуря карие глаза в сторону мужчины. — В первую очередь он станет моим сыном, — стальным голосом отвечает сероглазый, хмуря светлые брови и не отрывая взгляда от двери палаты с малышом. Акушер лишь томно вздыхает. — Он будет носить уже имеющееся у него имя, которое будет скоропостижно изменено, как только я его узнаю, — твёрдость в мужском говоре лишь вертикально нарастает, позволив врачу понять, что спорить бесполезно. — Его рождение перевернёт планету, — завершает речь мужчина, молча и уверенно проходя внутрь палаты и захлопывая за собой тяжёлую дверь.

***

11/11/1853. Вашингтон, США. Языки яркого алого пламени оплетают стены большого белоснежного здания с бешеной скоростью, что людям даже не даётся возможности осознать, что на самом деле происходит в данный момент. Крики и возгласы раздаются поочерёдно из каждой охваченной огнём комнаты, которые выпускают из своих деревянных дверей табуны до смерти напуганных людей, стремящихся спасти свою хрупкую жизнь, вырываясь наружу, на свежий, не окутанный чёрным устрашающим дымом воздух. Паника таится в расширенных глазах каждого, дыхание сбивает, люди безжизненно летят на обгорелый пол, задохнувшись в омуте ядовитых веществ, остающихся после обгорелая старой древесины. Ноги болят от интенсивного бега. Пальцы содраны в кровь в попытках разнести опадающие со стен и потолка доски. Децибелы криков лишь возрастают, превращаясь скорее в страшные предсмертные вопли. Далеко не многие выбираются из помещения. Они опускаются всем телом на холодную землю, восстанавливают перебитое дыхание. Одни радуются давшейся высшими силами свободе, радуются, что выбрались из цепкой и крепкой хватки дьявола, который практически сумел утащить их в самые далёкие и мрачные пучины ада, где суждено было бы им отбыть медленную, тягучую вечность. Другие же умирают прямо на глазах десятков ошеломлённых людей. Они вдыхают свежего воздуха лишь единожды прежде, чем отправиться в мир иной, туда, откуда нет никакой дороги назад. Смотрят мутными, полумёртвыми глазами на матерей и жён, склонившихся над пострадавшими, роняющих горькие горячие слёзы утраты. Количество вдов растёт в этот день так интенсивно, как давным давно не было уже. А мужчины стонут от невыносимой боли, от ожогов, оставленных беспощадным пламенем на их обгорелых почерневших телах. Зрелище жуткое, люди приходят в шок и оцепенение. Многие бегут с места ужасающих событий, наплевав на всё возможное любопытство, от коего и следа в разуме не осталось. Третьи же даже не добегают до выхода, сгорают заживо прямо на месте или же задыхаются, позволив себе умереть быстро и безболезненно. Они так и останутся лишь размытыми картинками в памяти близких людей, которые даже не успели попрощаться с ними, услышать те самые душераздирающие последние слова, сказанные обгорелыми раненными губами. Молодой парень, лет двадцати, в очередной раз всем телом летит в крепко закрытую деревянную дверь, которая завалена с внешней стороны грудой опавшего погорелого мусора. Из-под одежды ощущается, как плечи покрываются пурпурными гематомами, как ломит конечности, как сознание медленно исчезает в последствии дыхания ядовитым дымом. Голубые глаза бесконечно слезятся от яркого огня, ладони сотрясаются от напряжения. Он вновь летит в предмет мебели, бесцеремонно загораживающий выход для него. В приоткрытое окно поступает всё больше кислорода, от чего интенсивность пламени лишь увеличивается, не даёт и малейшей надежды на спасение. Это та самая концовка, которой он ожидал для себя. Концовка, что была наказана молодому перешедшему границы в мести художнику, что послужила ему карой. Та, которую себе он проповедовал, когда шёл на серьёзный поступок. Когда поклялся себе на крови, что готов не вернуться живым отсюда. Но клятвы обязаны быть исполненными. Прямо сейчас он задыхается в убийственной агонии, сбивает тело в кашу, ведь малейшие инстинкты самосохранения дают о себе знать. Где-то на глубине разума заседает понимание, что это конец. Конец его короткой и никчёмной жизни. Жизни, с которой он хотел покончить уже давно. Не раз пытался покончить. Она только знатно выпотрошила все возможные нервы внутри парня, а теперь отправляет в дальнейший путь самым негуманным способом. Он срывается, вопит о помощи, скребётся короткими ногтями о дверь, но попытки остаются тщетными. Нет больше сил на гордость. Он не понимает, чего хочет на данный момент. Жить или умереть. Тело выступает за первое, но разум погряз во втором варианте. Но это не зависит от него больше. Сейчас лишь фортуна насмехнётся над ним, а далее позволит погибнуть. Больше нет иных исходов. Нет семьи, друзей, любви, разума. Остался лишь огонь и болезненные вопли. Этот день Америка запомнила на столетия. Гигантский пожар не оставил равнодушными жителей молодой страны, в частности затронув души жителей Вашингтона. Огромный траур по умершим был объявлен в ближайшую неделю. Люди прощались с близкими, гадали, какова же причина страшной трагедии. Она не раскрывается простому народу. По весомым причинам, люди сверху недостойны того, чтобы знать это. Им прекрасно известен инициатор происшествия, его цели и мотивы, коих он стремился добиться. Сладкая месть вскружила голову и погубила. Оставила умирать среди десятков мучеников. Решила актёрничать, создав иллюзию того, что всё чудесно, что всё под контролем, а потом просто бросила и сожгла заживо. Матери лишились сыновей, жёны лишились мужей, дети лишились отцов. Сокрытие причин совершается тщательно, факты меняются, даты переписываются мрачными, как небо в день траура, чернилами. Развязкой этой пьесы стала трагедия. Но многие забыли о том, что пьеса не состоит из одного акта.

***

27/02/2019. Нью Йорк, США. За окном стоит поздний вечер. Небо тёмное, усыпанное миллиардами мерцающих звёзд, на которые возникает желание смотреть из большого окна целую ночь, утонув в мрачном омуте собственных мыслей, которые захватят в свои чёрные огромные лапы и удушат, поцарапав кожу блинными острыми когтями. Солнечный свет заменяют огни центра большого города, что в вечернее время даже более беспорядочный, ритмичный и громкий, нежели днём, когда тысячи людей разгуливают по городским улицам, бегут на свои рабочие места, снося других, наплевав на личное пространство чужих. Повсюду крики и музыка, горожане бегут веселиться, забываться в атмосфере мегаполиса, отпускать ранящие и надоедающие невзгоды, что могут мучить в данный момент. Напряжение стоит в одном только здании среди счастливой улицы. Скрип массивной дубовой лаковой двери раздаётся на тихий просторный офис, расположенный близ центра города. Несколько врачей удерживают в руках стопки бумаг, перемешанных с мятыми купюрами. На лица рабочих натянуты белые медицинские маски, скрывающие процент их волнения, который отчётливо выдают мелкие капельки пота, стекающие по их укрытым под врачебными шапками слегка морщинистым лбам. Взгляды их из-за всех сил пытаются не столкнуться с карими глазами сидящего в высоком буром кожаном кресле мужчины двадцати шести, от которого за километры веет негодованием. Он запускает ладонь в угольные волнистые волосы, после поправив надетые на прямой нос блестящие в желтоватом свете большой свисающей к полу люстры очки, обвитые чёрной оправой. От мыслей, затаившихся внутри, в тонкой тёмной рубашке становится неимоверно жарко, он он продолжает пилить взглядом группу стоящих напротив мужчин. Густые брови его сводятся к переносице, пухлые губы поджимаются, когда он вчитывается в напечатанный на брошеных на стол бумагах текст. Брюнет поднимается из-за стола, направляется к ним и с грубостью выхватывает оставшиеся документы из их рук. Несмотря на то, что он на полголовы ниже каждого находящегося в помещении врача, даже подойдя на пару метров ближе он выглядит невероятно устрашающе. А они и не имеют права перечить ему. Босс недоволен совершённой работой, в подобном состоянии он готов совершить всё, о чём желает, но продолжает сохранять хладнокровие, которого остаётся катастрофически мало. Прямо сейчас одна ошибка могла стоить целой человеческой жизни, врачебная некомпетентность сыграла с обычным подростком злую шутку, стремление исполнить возникший из воздуха приказ оставило за собой тяжкие последствия. Самое главное — вовремя исправить, чем придётся прямо сейчас заняться брюнету. — Ещё раз, — низкий голос и небольшой корейский акцент доводит до мурашек, пугает ещё сильнее; дело этнической принадлежности, не более. — Какую дозу вы ему вкололи? — В дважды больше стандартной, — осмеливается ответить один из врачей. В глубине души заседает ощущение, что совсем скоро он пожалеет о своей храбрости. — Обычной не хватило бы для результата. — Вы вообще понимаете, что вакцина — это не игрушки? — повышает голос мужчина. — Вы, толпа бездарей, решили поэкспериментировать над человеком? Вам сколько раз повторять, что мы не колем их никому, кроме новорождённых? — Мистер Пак, это была вынужденная мера. — Вы убить его могли! — кулак брюнета летит вниз, ударившись о поверхность стола. Громкий звук удара заставляет находящихся внутри пошатнуться, сглотнув вязкую слюну. — Он мог остаться без абсолютно всех воспоминаний, стать инвалидом, да что угодно могло случиться! — Его состояние в абсолютной норме. Вы преувеличиваете, — он перебарывает напряжение, становится гораздо более серьёзным. Пак свирепеет от одного лишь заявления, воспринимает сказанное как высшую степень дерзости, коей ни за что не должно быть при таких обстоятельствах. — То, что он в порядке — счастливая случайность, а не данность, — цедит мужчина, накидывает на плечи плотно сшитое чёрное пальто и покидает помещение под пристальными взглядами врачей. Брюнет раскрывает дверь небольшого кабинета, сглатывая от засевшего внутри страха того, что увидит он там только разлагающийся труп пострадавшего. Внутри, на удивление тому, стоит кромешная тьма, которая для него стала не самым хорошим знаком. Кареглазый на ощупь направляется к белому выключателю, висящему на однотонной персиковой окрашенной стене, случайно царапнув короткими ногтями её покрытие. Он щурит глаза от подступившего яркого света, оглядывает ими резко принявшее свои линии и очертания помещение, вдыхает знакомый стоящий здесь на постоянной основе сладкий запах ландышей, на пару секунд глядит на маленькую яркую люстру на потолке. Вся комната залита тёплыми тонами, их разбавляют лишь выделяющиеся зеленой комнатные растения, которых внутри кабинета достаточно много; самые различные их виды наполняют помещение, помогают вдохнуть свежести внутри. Но лишь ситуация не позволяет расслабиться, сердце вновь колотит ритм неизвестной, но быстрой и зажигательной мелодии, кровь в венах кипит и густеет, кости ломит, будто они крошатся на части, а причиной стало лишь одно волнение. Пак усаживается в любимое кресло, ожидая того, за чью жизнь волнуется сейчас больше, нежели за чью-либо. Ему лишь предстоит узнать, что же служит таким волнением со стороны мужчины, но сейчас важность этого минимальна. В дверях оказывается только что приведённый в кабинет высокий парень, двадцати четырёх лет на внешний вид. Лицо скрыто под тенью капюшона чёрного худи, натянутого на ровно такого же оттенка брюки, но даже из-под неё видно напряжение и непонимание происходящего с ним в данный момент. Под голубыми глазами виднеются заметные тёмные круги, слегка растрёпанные дубового цвета кудрявые волосы спадают на переносицу, загораживают обзор, но он даже не стремится что-то сделать с этим. Парень снимает капюшон, с неуверенностью усаживается напротив брюнета, складывает руки на лакированном блестящем столе, на котором из предметов лежит лишь чёрный телефон мужчины и небольшая белая настольная лампа; эту пустота лишь вмешивает новыми дозами напряжение в его эмоции, пугает и сдавливает с обеих сторон, насыщает кровь желанием покинуть комнату всё быстрее. Внутри стоит гробовая тишина, не слышно ни единого шага за дверью, а окно за спиной брюнета идеально изолирует от громких уличных звуков. Шатен не решается начать диалог, только перебирает запотевшие пальцы, пытаясь хоть немного отойти от произошедшего, выбившего все остатки разума из головы, превратив ощущения вокруг в игру воображения, которая дёргает за ниточки, растягивает во все стороны ороговевшие мышцы и бросает с каждой неудачей на холодную твёрдую землю. Попытки вспомнить хоть малейшую деталь превращаются в очередное проигрывание самых страшных кадров из жизни, от которых по телу пробегает электрический заряд, вены леденеют, превратившись в тонкие трубочки, по которым более не течёт алая кровь, руки вновь горят, как в тот роковой день, внутри расходится неимоверный жар, организм одолевает головокружение. Беззаботная жизнь продлилась недолго, он успел успокоить чувство паники внутри от тех воспоминаний, которые в очередной раз цепляются за горло и тащат в эту пучину, заставив вслушаться в каждый вопль, слышимый из тёмных углов, и самое время отчитаться, отплатить гораздо более дорогой монетой за совершённое, опять погрязнув в прошлом, идя по этой извилистой покрытой шипами дороге прежде, чем настанет окончательное успокоение. Парень нервно сглатывает, прикусывает изнутри левую щеку, пытается высушить запотевшие ладони, позже продолжив растирать их между собой. Брюнет не прерывает, позволяет достаточно успокоиться и приготовиться к диалогу, понимая, какой шок сумеет одолеть тело, но всё же начинает говорить. — Здравствуй, Джейден, — выпрямляется мужчина, излучая спокойствие, открывая неизвестный парню сайт в телефоне, вчитываясь в какую-то нужную для диалога информацию. — Как твоё самочувствие? — Здравствуйте, — отвечает голубоглазый, сглатывая вязкую слюну, что на вкус кажется острой, будто задерживая дыхание на пару секунд. — Не могли бы вы сказать, кто вы и где я? — Пак Хёнсок, — протягивает ладонь для рукопожатия брюнет. Парень отвечает на жест, еле заметно кивая в знак согласия и подтверждения того, что он внимательно слушает. — Я врач. Изучаю перерождение как аномалию ещё с университета. Сейчас ты находишься в моём кабинете. Ты ведь являешься перерождённым? — Ну да, — изгибает бровь шатен. — Можешь сказать, что ты помнишь с начала прошлой жизни до сегодняшнего дня? — Могу сказать, что всё до смерти, — с натяжкой выдаёт Джейден, переплетая между собой пальцы рук. — Всё, что дальше — тьма. То есть, я помню своё имя, осознаю, дышать тоже умею, но касаемо событий — вообще нет. Вы знаете, почему? — У меня есть ответ на твой вопрос, но я не даю гарантий того, что истина будет тебе приятна, — отвечает Пак, поправляя упавшие на глаза смоляные волосы. Голубоглазый слегка наклоняет голову набок, готовясь выслушать всё, как оно есть. — Есть проблема, напрямую связанная с твоей личностью и прошлыми заслугами, — хмурит брови кареглазый. — Нынешнее правительство прекрасно знает о том, что факт того, что ты художник и потомок рода Уилльямс — лишь половина от того, кем ты являешься. Они пришли в ярость, когда знали, что ты перерождён, но даже не очищен. В итоге, потребовали найти тебя, и вколоть её принудительно. Но проблема в том, что мы никогда не кололи её взрослым людям, и это привело к сбою. Воспоминания из прошлой жизни остались, но стёрлись из нынешней. Я хочу помочь тебе и не дать им узнать об этом, потому что иначе они схватят тебя заново. Я организую тебе жильё подальше от центра, твоей же задачей останется поменьше заикаться о том, что ты хорошо помнишь свою прошлую жизнь. Можешь говорить об этом, но только о мелких и незначительных деталях. Идёт? — Разве очистка не делается исключительно по согласию? — изгибает бровь Уилльямс. — Так и знал, что в нашей медицине куча подвоха. Хёнсок разворачивает телефон экраном к парню, указав пальцем на мелкий чёрный текст на белом фоне, заставив парня вчитаться в него. — Я обеспечу тебя жильём, пусть не самым благополучным и роскошным, но зато шанс, что тебя там отыщут очень мал. — поясняет мужчина. — Твой ранее потенциальный отец — мистер Белл погиб, как я знаю. Так как ты совершеннолетний, тебя в приют не отправят. Я сделаю всё возможное, чтобы тебя не нашли, так как ситуация слишком рискованная. Но я искренне надеюсь, что и ты не натворишь дел. — А если вдруг меня найдут, они просто опять попытаются стереть мне память? — прищуривается Джейден, выпрямляясь и складывая руки на груди. — К сожалению, нет, — хмурит брови Хёнсок. — Ты натворил слишком много, чтобы второй раз они просто стирали тебе память. Вероятнее всего тебя либо посадят, либо сразу убьют. Твои действия, хоть и последствия имели очень давно, заострили внимание властей на тебе, и в итоге, те опасаются, что ты вновь что-то устроишь, а ещё они повлияли на экономическое положение страны и имеют огромный вес, ты не маленький, и явно это понимаешь. Поэтому ситуация серьёзна. От высказывания Пака по спине голубоглазого пробежался табун бешеных мурашек. Слова врезаются в голову тяжёлым молотом осознания, выбивают все остальные мысли, что могли таиться внутри контролируемого на данный момент мозга. Лёгкие сжимаются до размера атомов, перекрывают возможные пути поступления воздуха внутрь, альвеолы лопаются от тонких игл, впивающихся в органы с каждым новым словом; они как новые выстрелы, все попадают в цель и не дают пощады, а только всё более зверски отрывают куски плоти от тела. В голове всё те же иллюстрированные изображения обвитого огнём помещения, о двери которого он с криками бился, вырываясь наружу. Именно такой реакции боялся Пак. Он всего лишь подросток. Он лишился всего, был заброшен в такие страшные обстоятельства, от которых кровь в жилах стынет, а теперь слышит о том, как его игра в злую и страшную жизнь далеко не закончена. Под лазурной радужкой глаз скапливается настоящая тьма, страх и возмущение, чувство вины, которое уже давным давно бежит за ним рысью. Всего за пару часов жизнь загнала его в угол, забила до дрожи и теперь он просто трясётся в нём и прячет лицо в согнутые под себя колени. Глупо было предполагать, что он не сумеет ответить за совершённое. Но сейчас на душе лишь одно желание. Желание вернуться в родную семью, повернуть время вспять и исправить ошибки. Некоторые следы остались на нём пожизненно, от них до сих боль и унижение скребёт по сердцу, стирает его в кровь; а теперь он полностью лишён своей безопасности. Теперь же самое время снова бежать босыми ногами по стеклу, уклоняться от свинцовых пуль, прятаться в тени, лишь бы не схватили. Он полностью обезоружен перед толпой людей в военной форме. Выживает вручную, пронзает стопы, заглушает крик, что так и вырывается из разодранной глотки. Боится, что рано или поздно он упадёт мёртвым телом на эти осколки и позволит увидеть себя насквозь, разглядеть каждый орган и рану, каждый тот самый след, от которых ему не отмыться более никогда. Мигрени дали о себе знать. Как только лазурные глаза зажмурились под воздействием колющей боли, что от мозга льётся по нервам перед глазами предстаёт образ того непонятливого мальчишки, что впервые зашёл за порог школы, что бросается на каждого, кто лишь злобно глянет в его сторону, что идёт на самые необдуманные поступки, наживая себе врагов. Эта аркада только началась, но он уже ощущает, как проигрывает. Проигрывает тем людям, что глумились и продолжают глумиться над ним, а теперь удивляются, почему же он смеет ответить. От того парня, что он привык наблюдать в отражении ранее остались только вьющие кувалдой по теменной зоне головные боли, что мешались в одно большое и непроходимое болото вместе с картинками воспоминаний, выполненными абстракцией. — Всё в порядке? Я могу вызвать врача, — перебивает тишину Хёнсок, наблюдая за поведением шатена. Джейден потряс головой, покрыв лицо парой лёгких пощёчин, адресованных самому себе, возвращаясь в реальность. Кареглазый наполняет взятый из тумбы стеклянный стакан прозрачной жидкостью из пластиковой бутылки с водой, протягивая сосуд парню, дабы тот мог расслабиться под воздействием врезавшихся в череп мыслей, что прокручиваются шпагой вокруг своей оси, заставляя кости хрустеть и трещать. Голубоглазый сухо благодарит мужчину, опустошая стакан будто бы одним глотком. — Прекрасно, — поджимает губы Джейден, складывая руки на груди, — Что сейчас требуется конкретно от меня? — Всего лишь быть начеку, — продолжает Пак, — Мы отправляемся в твоё новое жильё сразу по окончанию нашего диалога. Я тебя прикрою. — А могу я узнать, что вас вообще сподвигло мне помогать? — Есть человек, от лица которого я так же это делаю. И ты очень дорог ему, — выдыхает кареглазый, — Я пока не могу назвать его имени, но и он сам не может объявиться, так как это слишком опасно. Если ситуация окажется критической, нам придётся идти на крайние меры. Прошу тебя мне довериться, так как это буквально единственный способ тебе остаться в живых. Сейчас у тебя не осталось никого, и ты никого не сумеешь вспомнить, даже если очень сильно захочешь. Придётся начать жизнь с чистого листа. — Терять мне определённо нечего, — печально усмехается Джейден, — Это всё, что вы хотели передать? — Да, мы можем отправляться, — отвечает Хёнсок, сдержанно улыбаясь, — Мы быстро заедем в твоё старое место жительства, чтобы ты мог забрать свои вещи. — Спасибо вам за помощь, — спокойно отвечает Уилльямс, поднимаясь из-за стола. Кареглазый лишь кивает на прощание, направляясь к выключателю. Парень покидает здание первым, вдохнув свежий осенний воздух. Появившийся на улице следом брюнет приглашает на заднее сидение. Дверь за шатеном захлопывается, свидетельствуя о том, что аншлаг закончен. Самое время для второго акта этой пьесы. Чаще всего самого страшного и жестокого. Уилльямс лишь разглядывает проплывающие перед глазами небоскрёбы, пока в голове нет ничего, кроме воспоминаний. Нет даже осознания, только проплывающие перед взором картинки. Жизнь продолжает измываться, она смеялась ещё тогда, когда внутри него проснулась ярость. Он думал, что стал победителем, но его отбросило в сторону. Прежде чем он выйдет в толпу, он ещё несколько раз пробежится глазами по своему сценарию. А позже отыграется за первый акт. Второй в разы сложнее.

***

11/11/1853. Нью-Йорк, США Капли осеннего дождя криво стекают по мутным запотевшим оконным стёклам, ещё сильнее замаливают мрачный пейзаж снаружи, на который менее всего хочется смотреть. Тучи молчаливо плывут по серому небу; трагедия, нанёсшая огромный урон, оплакана ими. Один лишь взгляд на опустевший с виду дом приносит ту самую горячую скорбь, самую страшную боль, от которой сердце на части крошится и разлетается по оледеневшему полу. Лёгкий запах горящих восковых свечей лишь только сильнее давит на лёгкие, душит мощнее угарного газа. Шуршание деревьев и шум погоды за окном режут уши. Ничего не хочется, кроме гробовой тишины. Даже в самый сильный ливень обсуждение ситуации не идёт на спад, слёзы, ярость и страх смешались в одну огромную массу, от которой впервые на душе так мерзко. За деревянным столом сидит парень, его мрачный взгляд направлен на несколько листов бумаги с рукописным текстом. Светлые волосы, сырые от дождя, липнут ко лбу, брови сведены к переносице. Голубые глаза опустели; мозг отказывается верить в произошедшее. За спиной слышится скрип двери и тихий всхлип. Шатенка, не сдерживая плача, подходит к мужу и упирается носом в блондинистую макушку. Принятие того, что этой ночью она лишилась родного брата, подберется нескоро, сначала горе истерзает тело со всей яростью и дикостью, а потом уже остатки сумеют отпустить. Эта тишина разрывает на части, отделяет самые чувствительные части тела и сжирает без минимальной пощады. Парень поджимает губы, текст на бумаге уже давно не улавливается мозгом, а перед глазами беспорядочная каша. Он снова его вспоминает, вспоминает своего лучшего друга, для которого победа стала важнее собственной жизни. Винит себя, винит за то, что не переубедил его, за то, что не сумел спасти, хочет рыдать от принесённой боли утраты, но сил нет даже на это. Борьба за справедливость унесла множество жизней, а вместе с ними и самую важную для обоих. Эта потеря врезалась заточенным кровавым кинжалом в обоих, но они даже не успели попрощаться. В момент, когда они узнали о трагедии, его сердце завершило своё биение. Клэр роняет слёзы прямо на макушку любимого, а он и не противится. Лишь одно его беспокоит. — Как она себя чувствует? — в полголоса, даже не сумев произнести фразу чётко и внятно, спрашивает блондин, переплетая пальцы рук у своего рта. Их боль и не сравнится с болью той, что сейчас сидит в соседней комнате, даже не позволяет никому войти к ней. Она была единственной, кто лицезрел последние секунды его жизни; она пробыла с ним до самого последнего вздоха. Но теперь она не знает, куда ей идти дальше. Сможет ли жить без человека, которого больше всего на свете любит. — Я не знаю… Она даже не хочет разговаривать. Я очень переживаю за неё, Трой, — шепчет Уилльямс, прикрывая голубые глаза, которые всё никак не могут перестать плакать. — Ей сейчас меньше всего нужно нервничать. Баретт встаёт из-за стола и поворачивается к девушке. Очень больно видеть её слёзы, но и сам он сдерживается с трудом. Самый страшный день в их жизни. Парень крепко обнимает шатенку, прижимает так сильно, будто это сумеет что-то исправить. Его уже не вернуть. Они очень хотят отпустить его быстро, но как же неприятно осознавать, что это невозможно. Джейден засядет в их памяти ещё на долгое время. Как погибший брат, лучший друг и любимый муж. Они готовы лишиться всего на свете, лишь бы вернуть его, но понимание утраты всё ещё не приходит. Это страшное чувство режет на живую изнутри и вливает яд под кожу, жгучий и губительный. Он сводит с ума. — Позаботься сейчас о себе, — бормочет Трой. Пусть хотя бы ей станет немного легче. — Всё же, я попробую постучаться к ней ещё раз, — вытирает слёзы Клэр и отстраняется от мужа. — Я хочу убедиться, что она хотя бы цела.

***

23/08/2020. Нью-Йорк, США Районы Нью Йорка далеко не всегда способны отличаться своей невероятной благополучностью, которую люди так страстно любят доказывать, даже не пройдя и пары метров в самых загрязнённых и мрачных уголках города. Такие чаще всего располагаются на самой окраине, недалеко от густых устрашающих лесов, в которых лишь изредка появляются отдыхающие на природе люди. Жители здесь совсем отличны от типичных постояльцев больших и роскошных небоскрёбов мегаполиса. Здесь теряется понятие вежливости и гуманности, искореняется честность и личное пространство. В лживом обществе эти уголки — грязнейшие и глубочайшие дюны, на которых строится социум. Яркое осеннее небо покрывается новым плотным слоем белоснежных облаков, но солнце продолжает превращать разваленные трущобы в нечто приятное. Улицы намертво пусты, пока внутри обшарпанных тусклых зданий, сливающихся в единую массу на первый взгляд, разрастается неистовое веселье, направленное в вполне девиантное русло. В тесной однокомнатной квартире умещаются более двух десятков людей, каждый находится здесь с единственной целью, которая продолжает удерживать его внутри этой огромной потной толпы. Каждый уже знает друг друга по имени, помнят на внешний вид и здороваются, как только видят на пустых улицах, на которых уж слишком редко прогуливаются жители района. Вероятно, далеко не все действительно осведомлены о том, что единственная цель подобных знакомых — обворовать всё их имущество, подобрав самый подходящий для этого момент, или же просто втереться в доверие, использовав его позже ради собственных корыстных целей. Но они продолжают собираться, захватывая пачками круглые суммы с помощью азартных игр, в которых уже каждый человек, находящийся в помещении — настоящий профессионал этого дела. Масти летят на круглый деревянный стол под возмущённые или же наоборот радостные возгласы игроков, сердца каждого бьются в бешеном ритме, будто от выигрыша поистине зависит их ценная жизнь. Взгляды устремлены острой стрелой на идеально ровно вырезанные в прямоугольные белые карты листы тонкого картона, беспорядочно разбросанные по дереву. Некоторые не выдерживают того, на какие же часы растягивается игра, тянутся к стопкам денег, получая удары по рукам от других людей, что ужасно негодуют от переизбытка наглости постояльцев. Громкая музыка разрывает небольшую ручную колонку, запах сигаретного дыма и алкоголя мешается с воздухом и воспринимается совершенно стандартным для помещения. Даже на улице невозможно дышать, несмотря на обилие растительности рядом с районом, следовательно, привыкать приходится к уже въевшимся под кожу запахам. Прочие жители запирают двери и затыкают щели окон, лишь бы провести хотя бы лишний час в кромешной тишине и спокойствии. Игра подходит к концу, предвкушение растёт с бешеной силой, кончики пальцев немеют, а со лба медленно скатываются прозрачные капельки пота. Каждый боится проиграть поставленную сумму, ведь для многих эти деньги — последнее, что у них есть, но азарт, льющийся по сосудам вместо алой крови, даёт о себе знать, затуманивая разум в спиртном и наркотиках. Далеко не каждый соблюдает подобный разрушительный образ жизни здесь, но всё же продолжает появляться в этой квартире, лишь бы насытить карманы. Многие надеются лишь на удачу, которая очень редко действительно позволяет победить, не блещут умом, зачастую позволяющим забрать выигрыш себе. Не замечая этого за собой, они тешатся в тени людей, которые валят их с потрохами, и продолжают гадать, как же им удаётся выигрывать в огромном проценте случаев. Таким людям нет равных в картах. Никто никогда не бросал им вызов один на один, в финале они никогда не становились последними, пусть и не всегда удавалось выйти абсолютным победителем. Лишь пара человек пытались обыграть их, но оставались у разбитого корыта, пока наблюдатели восхваляют тех, кому было вновь суждено одолеть противника, как на страшном смертельном поединке. Организатор очередной этой встречи объявляет о том, что остаётся лишь один кон до того, как вся группа людей узнает, кому же достанется окончательная круглая сумма на этот раз, нарастает бешеное чувство ожидания, эмоции вокруг мешаются в неразборчивую кашу, напоминают адские вопли. До окончания считанные минуты, сердце давит от смердящего ожидания, по пояснице бегут шустрые и мелкие мурашки, лёгкий холодок из оконной щели щекочет пунцовые кончики ушей. Карты падают со стола, сминаются в грубых и грязных мужских руках, покрываются множеством неровных складок. В погоне за выигрышем никто не пощадит кусок картона; но при объявлении победы зацелует каждый значок на белом полотне. Музыку из старой портативной колонки давно не слышно, голоса из динамика заглушены криками и бранью игроков. Остаётся лишь одна жалкая минута. На поле остались двое сильнейших. Два ума отыгрывают финальные круги. Предвкушение жадно жрёт те крайние секунды до конца. Картина происходящего плывёт перед глазами. Резкий хлопок входной двери заставляет каждого мужчину вздрогнуть и отвлечься от долгожданного финала, перевести взгляд на источник звука. Вид вошедшего не доставил участникам игры лишних эмоций, скорее расслабил вмиг натянутые при резом звуке нервы. Разбавил то пассивное бешенство, нагнетание тягучего и плавкого времени, от которой ни один человек не сумел в тот момент укрыться. Тот же останавливается и щурит голубые глаза от подступившего к зрачкам яркого солнечного света, сочившегося из единственного в комнате немытого окна. Летящие в воздухе частички пыли бросаются во взор моментально, сигаретный дым с характерным мерзким ароматом пропускает лучи, делает их отчётливыми и заметными. Неприятная музыка режет уши, за всё это время он так и не смог полюбить её. Запах здесь просто ужасен, но невольно рецепторы привыкли, хоть и порой всё ещё хочется рухнуть без сознания от страшного сочетания табака, алкоголя и чужого пота. Но он рано или поздно умрёт от одиночества, если не будет поддерживать контакт с проживающими по соседству людьми. Подобные девиантные личности — последние, от кого можно ожидать угрозы, а за пределами района заводить друзей слишком опасно. Приходится довольствоваться объедками. Он определённо сумеет вновь выделиться среди толпы немытых, одетых в растянутые грязные футболки людей. Спокойный, слегка радостный взгляд встречает сидящих, хотя внутри самая настоящая неприязнь. Отвращение. Коротко поздоровавшись с участниками состязания, парень проходит в эпицентр событий, усаживается на мигом освободившееся для него место. Поправляет убранные в короткий хвост светло-коричневые кудрявые волосы и скидывает с плеч тёмно-песочное пальто прямо на мятую постель. Молча наблюдает за ходом игры, всматривается в затянутый процесс и поведение игроков, на которое другие даже и не пытаются обратить внимание. Под подозрительный презрительный прищур попадает попытка запрятать сильнейшую карту, ранее выпавшую на деревянный стол. Но он продолжает молчать. Хочет посмотреть на жалкую радость нечестной победе, которую самостоятельно и прикроет одним своим словом. Парень никогда не думал, что признается самому себе, но вновь начал шутливо корить себя за то, что ощущает интеллектуальное превосходство над присутствующими в помещении. Соперник оказался слишком невинным, он даже не пытается жульничать, жалко надеется на то, что в картах побеждают справедливо. Такие всегда вызывали улыбку, то ли насмешливую, то ли восхищённую столь наивными людьми, которые вызывают сострадание. Их хочется укутать в пелёнки, сунуть бутылочку в болтливый рот и укачать под тихую колыбельную на иностранном языке, ведь так он не узнает, что на деле там не поётся ни о чём, кроме оскорблений. Малышей жалко. Долгожданный финал подступает резко и неожиданно. Победитель вскрикивает и подпрыгивает с места, размахивает руками во все стороны, пока люди поддерживают его, аплодируют и хлопают по плечу. Те, кто ставили на проигравшего дуют губы, бранятся и негодуют, покидают помещение. Бьют ногами по полу и опрокидывают некоторые карты на пол. Не сумевший забрать выигрыш мужчина не злится, не пытается доказывать ничего более. На его лице отчётливо виднеется разочарование и печаль. Он новичок здесь, вероятно впервые играет, но сумел пробраться к битве с одним из величайших победителей этого дома. Сомнительный статус, который почему-то вызывает у людей гордость. Проигравший заслуживает похвалы, но получает только упрёки в свою сторону от тех, кто рассчитывал на его победу. Здесь не станут хвалить за участие, скорее дадут ржавой табакеркой со стола по голове, а позже унизят и выбросят за пределы квартиры. Внутри данного общества люди обладают либо духовной силой, либо неумением вовремя прикрыть рот. Некоторые с удовольствием сочетают в себе эти два качества — такие личности здесь наиболее уважаемы. Как только победитель протягивает грязные руки к лежащим на столе мятым купюрам, за спиной издаётся громкое и резкое: — Шулер. Оставшиеся в комнате оборачиваются на того, кто одним словом вызвал у мужчины приступ горючей ярости. Парень сидит, закинув ногу на другую, его бровь приподнята, а в голубых глазах виднеется тот противный огонёк победы. — Ты охуел? — выдаёт игрок, сжав обе руки в крепкие кулаки. — Не наговаривай на меня. Он лишь усмехается, даже не сдвинувшись с места. Не хочет тратить драгоценную энергию на подобных. — Я может и вру, но рукавчик-то свой проверь, — улыбается разоблачитель. Дьявольская улыбка, выводит на нервы за пару секунд. Парень поднимается с прогретого места и хватается за элемент одежды, вытряхнув оттуда двух джокеров. — Хомячок, так ты не только туза там запрятал? Неприятно наверное, картон под одеждой, как никак. — Глаза свои попридержи, Уилльямс. А иначе я тебе их в следующий раз на жопу натяну. — Глаза ему попридержать, — отшучивается тот. — Ты когда-нибудь грамотно разговаривать будешь, мозг? Мужчина не выдерживает, пытается наброситься на него, но двое хватают его за локти и пытаются оттащить. Джейден знает, что к нему не притронутся. Он неприкосновенен здесь. Хоть волосок упадёт с его головы, на человека вышлют отряд. Уилльямс не знает, кто стоит за этим, но ему определённо нравится такая позиция. Он не знает, как жил до очистки, но привыкнуть к такого рода обстановке не составило труда. Теперь он пользуется положением и моментом, когда можно разоблачить определённого жулика. Хотя и сам не против порой подмешать себе хороших карт. Играет Джейден редко, но если ему выпадает такая возможность, он выведет на злость любого. Люди ненавидят играть с ним. Во время раунда он сосредоточен на руках противника, нежели на картах. С ним играют только честно, ведь иначе этот внимательный ублюдок подловит соперника на нечестной игре. Этим он раздражает и вызывает уважение. А Уилльямсу это лишь на потеху. Раздражение для него — лучшее чувство, которое может быть направлено на него. В раздражённом состоянии люди не дают отчёта словам и действиям, запросто поддаются манипуляциям. Для него они — клоуны, которые веселят своими раздутыми и злыми лицами, ужасно строят предложения и набрасываются с кулаками. — Смотри на улице не окажись с такими приколами, — смеётся он. — Хуй сосни, — язвит мужчина и направляется к двери. — Надеюсь, не твой, Холл, — улыбается парень и направляется за ним в сторону двери. — Как никак, смотри, а то подожгу тебя ещё.