Устали.

Юбэнкс сидит за излюбленной третьей партой, подперев щеку ладонью и не заинтересовано глядя в окно. Пальцами свободной руки он лениво перебирает густые каштановые волны Чейза, что беспардонно дрыхнет прямо на парте. Впрочем, не он один. Последний день семестра, понятное дело никто из немногочисленных присутствующих работать даже не пытается. Пришедшие полтора землекопа сейчас больше походили на сонных мух. Остальные преподаватели, войдя в положение бедных и в край заебанных студентов объявили, что те могут заниматься чем хотят, только тихо, за что молодые люди были им безмерно благодарны. Этот же препод (маленький, но очень вредный дядечка почтенного возраста) хоть и прекрасно понимал своей наполовину лысой башкой, что учащиеся на работу абсолютно не настроены, все равно упрямо вёл свою историю искусств, периодически фыркая на бездельничающих студентов и заходясь короткими, но от того не менее гневными тирадами. История искусств предмет сам по себе интересный, но ни когда его замогильным голосом ведёт этот хер. Ставить его пару последний, да ещё и в пятницу и так издевательство чистой воды, а в последнюю пятницу семестра и подавно. Блондин устало вздохнул и окинул аудиторию скучающим взглядом: задние парты отточенным движением листали ленты соц сетей (самые смелые с первых парт занимались тем же), кудрявая брюнетка, кажется Авани (с той периодичностью, с которой девушка посещает занятия не удивительно, что Юбэнкс не запомнил ее имя), лениво чиркала в блокноте какую-то камасутру, выводя штрихи на обнаженных мужских телах, Ривз, уподобившись Хадсону, бессовестно спал, разместив голову на плече соседа по парте (по совместительству ещё и по постели). Самыми веселыми из этого сонного царства неизменно оставались Ник и Гейдж. Из объемной шевелюры последнего уже торчали цветные карандаши. Развлекают и развлекаются как могут. Блондин прыснул, наблюдая за развернувшимся салоном красоты. Бурек обернулся и поймав его взгляд весело подмигнул. Классные ребята, не дают умереть со скуки даже на самых нудных парах. Как эта например. И ведь даже не ясно, когда этот ад на земле закончится! Часы в кабинете не ходят сколько блондин себя помнит, а телефон покоится в кармане джинс и если он начнёт его доставать, то непременно разбудит Хадсона. Под аккомпанемент уже наверное сотого вздоха парень вернулся к рассматриванию возобновившегося снегопада. Предпраздничный декабрь радует. Прозвенел спасительные звонок, и сразу следом за ним по аудитории прокатилась волна облегченных вдохов. Историк зло сверкнул взглядом в сторону учеников и с крайне оскорбленным видом отвернулся, с деланным усердием принимаясь поправлять стопку каких-то листов. Хадсон лениво поднял голову, сонно хлопая глазами и, все ещё прибывая в некоторой прострации, уставился за блондина. Тот искренне улыбнулся сонному и взъерошенному (не без его помощи) парню, снова запустил пальцы ему в волосы, силясь придать растрепавшимся волнам если не прежний, то хотя бы более-менее презентабельный вид. Чейз улыбнулся в ответ, на что получил поцелуй в лоб и просиял ещё больше. Какой же у него всё-таки классный парень... Юбэнкс поднялся с места, перекинул лямку рюкзака через плечо и наконец-то выдохнул: всё Всё. Оба были уверены, что попросту не доживут до этого момента. Тем не менее долги окончательно сданы (Давид, кстати, благополучно нашёлся) и сессия, пусть не совсем удачно, но закрыта. Теперь можно на добрых четырнадцать дней забыть о существовании этого осточертевшего места. На дворе последние числа морозного декабря и самое время упасть в распростёртые объятья предпраздничной суеты и двухнедельных каникул. Чейз поднимается следом, с нежностью глядя на парня, который со звонком будто вновь расцвёл. Старший счастлив, когда счастлив этот ребёнок.

* * *

Юбэнкс чуть ли не вышибает железную университетскую дверь, выбегает на занесённое снегом скользкое крыльцо и замирает. Останавливается прямо по середине, глупо улыбаясь, поднимает взгляд в густо-синее небо (зимой темнеет рано), и на пушистые ресницы тут же приземляется пара узорчатых снежинок. Минутой позже из здания легким размеренным шагом выходит брюнет, успевший потерять своего парня, который умчался почти сразу же после звонка: «а если снег закончится?!». Ребёнка в нем не смогли потушить даже суровые университетские будни. И слава богу. Хадсон не представляет, как жил бы без этого почти постоянно веселого блондина. Чейз оттаскивает парня с прохода, дабы не мешать остальным, а тот похоже даже не замечает: любуется погодой, пока брюнет в открытую любуется им. Младший переводит горящий восторженный взгляд на Хадсона и улыбается. Так тепло, что у парня на душе в декабре сирень распускается. Он скучал по этой улыбке. Он неимоверно скучал по этой улыбке, которая в последние две недели на юношеском лице почти не задерживалась, мгновенно сменяясь привычно заебанным выражением, или, чего хуже, слезами. У Хадсона такой прилив нежности случается при виде наконец-то /счастливого/ Ноена, что он буквально сгребает парня в объятия, рискуя от невероятной любви сломать ему пару рёбер и приподнимает над землёй. Блондин накрывает его раскрасневшиеся щеки все ещё тёплыми ладонями, прижимается лбом ко лбу парня, смотрит в его поразительно синие глаза и наконец целует. Нежно, трепетно, почти невесомо то, чего друг другу так не хватало в последнее время. Вечером Юбэнкс, в такую прекрасную погоду оставаться дома решительно не желающий, чуть ли не насильно вытащит Чейза гулять по занесённому снегом Невскому, бесцеремонно обломав его планы впервые за долгое время выспаться. Вечером они будут пить один на двоих (для пущей близости) горячий глинтвейн. Вечером они потеряются в занесённых снегом переулках, вечером уставшие, но счастливые вернутся домой и ближе к полуночи лягут спать. Все это будет вечером. А сейчас они, под странными взглядами учащихся, бесчисленными щелчками камеры телефона Бурека (до сих пор почему-то с голубым карандашом в кудрях) и умиленные визги Остина и Авани стоят и целуются на крыльце университета. И оба безмерно счастливы