Легенды Побережья

      Эвелин почувствовала теплое и мягкое прикосновение к губам. Чужая ладонь настойчиво и нежно поворачивала ее голову, а другая рука беспардонно лезла под поясницу… Женщина распахнула глаза и безжалостно отвесила пощечину нахалу.       Рядом с занимаемой ей узкой кроватью стоял все-тот же незнакомец в алом. Рогатая маска чудовища все также закрывала верхнюю половину лица. Багрово-оранжевый толи рассвет, толи туман за окном, окутывал его инфернальной аурой. Рубины и вышивка на одежде вспыхивали лавовыми потоками.       Незнакомец потер ударенную половину лица и одобряющее ухмыльнулся. — Люблю темпераментных женщин. И похвастаться блестящими манерами никогда не мог. Но как еще было разбудить спящую красавицу? — Только попробуйте сделать это еще раз, — прошипела Эвелин и поднялась, бесконечно обрадованная, что совсем раздеваться на ночь не стала. — Попробую, не сомневайтесь. Заключить столько сделок, столько грязных дел выполнить — все ради одной ночи с вами. Жаль, встретиться иначе нам не суждено было. Но свое я всегда возьму.       Воительница побагровела от гнева. Очередной самодовольный сукин сын, думающий, что его внимание любой покажется лестным.       Незнакомец скрестил руки на груди. Губы сложились в кривую ухмылку. — А сейчас вы меня неправильно поняли, моя милая преемница. Есть вопросы, которые нам нужно прояснить. — Да неужели?       Он бросил на Эвелин острый взгляд, но пренебрег ее сарказмом. — Когда-то я носил имя Рут Зареход. — Он насмешливо отвесил поклон. — Сейчас, я не более чем невольный раб Белафосса. Вынужденный служить в силу независящих от меня обстоятельств. — Но, конечно же, не сам демонический бурдюк с дерьмом, который меня с ума сведет своими кошмарами! «Один из основателей Пылающей Зари. Надо же», — Эвелин рассматривала его со смесью любопытства и легкой неприязни, проистекавшей и из попытки поцеловать, и от той простоты, с которой Зареход признал, что служит Белафоссу. «Видимо, он меня и облагодетельствовал гильдмастерским колечком.» Ничего, кроме неприятностей, оно ей не принесло.       Рут искренне рассмеялся. — О, поверьте, не смотря на все свои пышные титулы, связанные с безумием, до такого Белафосс просто не додумался бы. Есть свои ограничения и у властолюбивых надменных ублюдков.       Он подвинул к кровати стул, уселся, закинув ногу на ногу, и показал на кровать, как радушный хозяин указывает гостю на свободное место.       Эвелин строптиво прислонилась к стене, скрестив руки, отгораживаясь от его попыток манипулировать. — Присаживайтесь, в ногах правды нет, как известно. — Он задумался на пару секунд, покачивая носком сапога. — С самого первого момента, как Тассилис Ча’Фир начал претворять в жизнь свой план, я пытался прорваться к вам. Понимаете ли, я ведь мертв, убит родным братом, порабощен после смерти демоном. Даже призраком воплотиться возможности нет. Что же мне оставалось кроме как побеспокоить ваш сон? И, прежде чем вы кинетесь меня убивать за доставленные неприятности, это второй раз, когда я это делаю. — А все остальные? — полюбопытствовала Эвелин, ни на миг не успокоенная его заявлениями. — Демоны? Боги? Может, сама Сеханин-Селуна? — он пожал плечами. — Я хотел вас предупредить, дать совет. Но, оказалось, передать вам частичку моей собственной силы и то проще. — Сила ваша не в лучшие моменты проявляется, — огрызнулась Эвелин. — А помощь человека, по собственному утверждению служащего демонам, мне и подавно не нужна. — Но почему же? Разве я не заслужил доверия?       Эвелин поджала губы на его проникновенный взгляд. Громкие заявления слетали с его губ, но чем они подтверждались? Где была эта самая подаренная сила бою с Рилфанг? И, что он собирался потребовать взамен?       Правильно восприняв ее молчание как отрицание, Зареход вздохнул. — Примите хотя бы совет, совершенно бесплатный и ни к чему вас не обязывающий. Лунная Слеза имеет нехорошее свойство прельщать собой всех, и извращать все хорошее, что в них есть. Влияние Ллос, несомненно. И даже ваша прекрасная спутница из рода Маэтеллин не избежала этой участи. И совет такой — следите за госпожой Иллидией крайне внимательно, это единственное, что, возможно, спасет вас всех. Поверьте, я всем сердцем желаю вам избежать моей участи. — Настроить меня против моих спутников, какая милая забота! — не выдержала Эвелин. — Больше ни про кого ничего сказать не хотите? Может, Ларетар — тайный последователь Гонадора, Даланир — соглядатай Тассилиса, Джейвен погряз в ереси Триединого Бога, а, допустим, Брин — вообще танар’ри?       Рут Зареход как-то растерянно улыбнулся и посмотрел на нее с чем-то отдаленно похожим на восхищение. — Что-то из этого, несомненно, правда. Случайное попадание, естественно. Шутка Тиморы. — Но что именно вы не скажете, конечно же. — Я не могу идти напрямую против воли Белафосса. — О Иллидии молчать не стали. — Вы и сами об этом догадались, моя милая преемница. — Он внимательно изучал лицо Эвелин и с некоторым сожалением дернул уголком губ. — Ах, да, эта ваша потеря памяти от паучьего яда… Скажем так, когда вы бродили по крепости Рилфанг, много интересного было сказано, что навело вас на такие мысли. Я лишь вам их возвращаю.       Он прищурился под маской. — А мог бы и все остальные воспоминания вернуть. В обмен на сущую малость…       Зареход встал, сделал шаг в ее сторону, нависая. Эвелин сцепила зубы. — Я сейчас закричу. Как много времени потребуется паладину, чтобы проснуться? — Много. К сожалению для вас, я — контролирую реальность вашего… — Сна?       И все исчезло. Оранжевый туман за окном стал серыми предрассветными сумерками, мертвенным светом горящая свеча давно потухла, а Рут Зареход растворился, словно его и не было.       Воительница громко и с чувством выматерилась. Сон он контролирует. Но проснуться она всегда может сама. По крайней мере, она надеялась, что ей удастся в следующий раз тот же трюк.       Ее все еще трясло от ярости.       Чертов сукин сын. Гребаный дурак, по глупости — своей и брата — втянувший всю гильдию в западню Белафосса.       Чувство гадливости никак не оставляло. Даже после того, как она нашла умывальник и ополоснула лицо и руки ледяной водой. И ведь явится же снова! Смилуйтесь, боги! «Господи, пусть Иллидия будет права, и Слеза избавит нас от кошмаров! Я так больше уже не могу!»       Постояв перед висящим над умывальником мутным зеркалом в прострации пару минут, Эвелин решила, что голову нужно занять чем-то другим, сконцентрироваться на иных вещах.       Она тщательно выискивала самые малейшие поводы для этого, и, наконец, нашла нужное. Чувство легкого голода. Вполне достаточно, чтобы на время отвлечься от желания отскрести кожу от грязи чужих прикосновений, какими бы краткими и ненастоящими они не были.       Если память не подводила в крестьянских домах, сени служили не только прихожей защищавшей от мороза, но и кладовой. Значит, съестные запасы хозяева должны были хранить там же. И, наверное, на один приготовленный завтрак они не обидятся слишком сильно.

***

      Джейвен прислонился к дверному косяку балкона, наблюдая, как бывшая луркудская ведьма танцует под хлещущим дождем. И не наигрываемой Сказочными Дятлами на пиру мелодии она следовала, а будто бы порождала свою собственную музыку, и только ей подчинялась. Аэнья кружилась, будто кто-то составлял ей компанию, длинные худые руки застыли на плечах невидимого партнера. Подол ее промокшей мантии, то облеплял стройные ноги, то взлетал выше коленей, разбрасывая водные брызги. И, даже заметив его, она не остановилась, лишь кидала короткие взгляды из-под полуопущенных ресниц. Закончив, колдунья отвесила низкий поклон публике, словно стояла на сцене Театра-на-Озере. Не желая портить ей выступление, Джейвен сдержанно похлопал. — Присоединяйтесь, рыцарь. Вы не танцевали последние лет десять. Я знаю, — она скорчила хитрую лисью мордочку. — Больше. — Вот и составьте даме компанию. Объявляю белый танец! — Аэнья даже притопнула туфелькой. — И только попробуйте мне отказать! — А как же Рутран? — только и смог он спросить.       Колдунья надула губки, в прочем, это тоже выглядело скорее кокетливо. — Я обижена на него! Что не так с хельмитами-священниками? Вот латандерит из моей деревни всех успел пере… лапать. От пятнадцатилетних до пятидесятилетних. — Рутран сильно сожалеет о сказанном, — ужаснувшийся этому заявлению Джейвен поспешил перевести тему. — Фу, послать лучшего друга извиняться за себя, это еще хуже! Не хочу о нем, хочу танцевать!       Истинной ведьме не требовалась магия, чтобы добиться своего. Что ему оставалось, как не протянуть ей руку? Странно, но стоило это сделать и мелодия, слышимая лишь одной колдунье, достигла и его ушей. Они кружились в каком-то совершенно незнакомом для Джейвена танце, гораздо больше напоминающем объятия любовников, чем чопорно-степенный менуэт. Аэнья счастливо улыбалась. — Знаете, грань миров здесь тонкая. Один неверный шаг и можно оказаться в Фейвайльде. — Надеюсь, ты выведешь меня обратно? — Как знать, как знать. Двор Фей любит красивых смертных. — Значит, мне опасность там задержаться не грозит. — Ой, не нарывайтесь.       Она прогнулась в его руках, откидывая голову назад, позволяя дождю стекать по лицу и шее на грудь. Наслаждаясь моментом, блаженно прикрыв глаза. И, наконец, резко прильнула. И не будь у них такой разницы в росте, впечаталась бы губами в губы.       Наконец, удовлетворенная и уставшая полуэльфийка почти рухнула на скамейку под кустом жасмина. Изящно и чуть картинно, как все, что она делала. Опустила ближайшую ветку к лицу, вдыхая аромат цветов.       Помедлив, Джейвен сел рядом. Вполне благодарный за подаренный танец, предназначавшийся в общем-то другому. — Серьезно, у хельмитов, что, обязателен обет целомудрия? — Да не приносил он обета… — Я про Райсу.       Шипов у Аэньи было больше, чем у иной розы. Джейвен отвел взгляд. — С чего такие вопросы? — Хм, — она даже хихикнула, — ну, не знаааю! Ей перепадают самые непыльные задания, ее чаще хвалят, двигают вверх… Кинжальчик подарили, какого я ни у кого больше не видела. Что-то тут нечисто! Я ни на что не намекаю, но я намекаю. — Откуда бы мне знать, какие именно обеты она приносила? — он продолжал играть в непонимание, неубедительное даже для него самого. — Ну, можно подумать именно в этом проблема! А не в том, что кое-кто предпочитает мрачно вздыхать и ничего не делать.       Аэнья кошачьи ловко развернулась, оседлав его колени. И Джейвен мог поклясться всем — в этом не было попытки совратить. Не смотря на ткань мантии, облепляющую тонкие плечи, ключицы, острые грудки. Просто колдунье, необремененной комплексами и неотягощенной человеческими представлениями о приличном, захотелось поговорить нос к носу. Удобнее так.       Не дождавшись ответа, Аэнья продолжила. — В той же деревне с латандеритом-затейником, был ученик кузнеца — здоровый же парень! Он так же на меня смотрел. И ни разу не подошел. Ни ко мне, ни к другим девчонкам. До сих пор, наверное, в девственниках ходит. — Дай угадаю, тебя совратил как раз латандерит? — Пузико кругленькое, ручки-ножки худенькие, три волосинки на впалой груди… — Она снова хихикнула. — Но считал себя орлом! И, главное, на него никто не жаловался, все по взаимному согласию! Ну, и что не так с вами двумя, бравыми парнями? Один бурый, другой черный, два больших ведмедя. И раз уж речь зашла, кто она была? Та, первая? — Рыцари не раскрывают имен своих, — Джейвен хмыкнул, — возлюбленных. — Пффф… Я не настолько маленькая девочка, чтобы мне сказки рассказывать.       Джейвен понимал — не отстанет хитрая ведьма, не отстанет. Тем более, что пальчики Аэньи, прохладными змейками скользившие по его затылку, начали требовательно подергивать за волосы. — Она была старше меня лет на пятнадцать. Сейчас, в прочем, тоже. — О, какая-нибудь суровая мать-настоятельница? Не удержавшаяся, попавшая под коварное очарование невинного мальчика?       Аэнья придвинулась еще ближе, заглядывая в глаза, почти заслонив собой все окружающее. Ее горячее дыхание касалось его губ, так что казалось почти поцелуем.       Джейвен отвернулся. Воспоминание было не из безоговорочно приятных. — Нет. Мне нужны были деньги.       Она мягко, но напористо взяла его за подбородок и развернула обратно. — Это было настолько плохо? — спросила колдунья. — У нее были власть, богатство, связи… Это было приятно, но унизительно. И возвращаясь к твоему вопросу о Райсе — я не готов поставить ее в ту же ситуацию.       Аэнья отклонилась назад и, с обезоруживающей хитринкой, спросила: — Ах, бедный рыцарь, где же вам найти единственную, равную?       Джейвен вздохнул, не в силах на нее злиться, и не в первый раз задаваясь вопросом, чем он думал, когда взял ее в орден.

***

      Он открыл глаза, рассматривая побеленный потолок, каждую трещину и щербинку на нем. Каждое плохо прокрашенное пятно.       Это ведь был даже не сон — воспоминание, в котором и Аэнья и Рутран еще были живы. Еще ругались, не в силах примирить свои такие разные и похожие одновременно миры. Оба родились в богами забытых деревнях на отшибе, оба были изгоями, один из-за крови темных эльфов в его жилах, другая из-за магического таланта. Оба в итоге встали на службу церкви Хельма. «Господи Всебдительный, прими души детей твоих и даруй им покой, которого они не знали на земле».       Джейвен прикоснулся к веку, стирая непрошенную влагу. Когда-то он думал, что все слезы, которые он мог пролить, достались Рошельту. Что, все, что могло болеть, умерло с ним. Но нет, боль возрождалась как феникс.       Из-за неплотно закрытой двери раздавался тихий лязг и перестук посуды, потрескивание огня в очаге, доносился запах еды. И в первый миг ему почудилось, что это Эдвард снова пытается взять на себя готовку, и вот-вот послышится голос Ирэн, объясняющей брату, что он все делает неправильно. Девушка, подавленная, потерянная, находящаяся не в себе почти постоянно, словно бы приходила в себя, занимаясь домашними делами. Казалось, если сейчас выйти, он увидит их обоих — брата и сестру — живыми.       Но миг прошел, и Джейвен нашел объяснение куда более простое. Эвелин хозяйничала на кухне Миллнеров. Все, кто приближался к нему, умирали прежде времени. А он продолжал с упорством наступать на те же грабли. Рошельт. Рутран. Его рыцари. Теперь — Эдди и Ирэн. Если милосердия у богов нет, не ждет ли та же судьба и воительницу из Пылающей Зари?       Он мрачно хмыкнул, завидуя беспамятству, которое защитило их предводительницу от самого главного ужаса паучьего нашествия.       Другое воспоминание вспыхнуло ярким осколком — душераздирающим визгом с улицы. Который заставил его выскочить из постоялого двора, как был — босым, в нательной рубашке, в одной руке портянки, в другой отстирываемый от собственной крови поддоспешник. Даже не понял сразу кто, что, где… Настолько умиротворенно выглядела залитая не по зимнему ярким солнечным светом деревня.       У соседнего дома в судорогах корчилась девушка, зажимая живот, словно пыталась вдавить сама себя внутрь. Рукавицы и ватная телогрейка окрашивались в красное, а он все стоял в ступоре, не реагируя даже на снег, режущий голые ступни. Пока сквозь пальцы девушки на свет не пробилась мохнатая, тонкая, черная лапа с когтем. А за ней еще одна.       Несчастная, завалившись на бок, стеклянными глазами смотрела в небо, уже не видя и не чувствуя, как на свет появилось новое детище Паучихи.       В десятке метров ухнуло с плеском в воду что-то тяжелое, деревянное, пробив с треском тонкую корку льда. Завопила во всю мощь легких женщина, дебелая, широкая. И грубый, гортанный звук привел паладина в чувства. Бросив все, он прыжком преодолел лестницу, на одних инстинктах, еще не осознавая, что собирался делать. Восьминогое чудовище, по-собачьи встряхнувшись, быстро перебирая конечностями, поползло по перекидному мостику к всё еще воющей дурниной бабе.       Он совершенно не помнил, как прикончил тварь. Крестьяне говорили потом, поленом забил. Верилось с трудом, но не голыми же руками порвал? Что он помнил слишком хорошо, как подошел к погибшей девушке, очередной жертве демонов, и прощупал пульс. Словно, она могла выжить с огромной рваной раной — жутким цветком из плоти.       Он смотрел в подернувшиеся мутной дымкой глаза, худое измученное лицо обрамлении мышиного цвета волос, выбившихся из-под платка, и вспомнил ее. Это она, спасенная от пауков, жаловалась на дурноту.       Тело деревенело от холода, душа — от ужаса. Он обернулся, чтобы увидеть Ларетара, вооруженного арбалетом, с открытым ртом таращившегося на вывороченные внутренности. — Да что ж такое…       На лице дворфа был, наверное, тот же усталый ужас, что и у него самого. Бросив Ларетару приказ собрать и отвести к ведьме всех похищенных пауками людей, Джейвен понесся к дому Миллнеров.       Странная болезнь Эдди, его кашель и жалобы на боль в груди внезапно обрели страшное объяснение.       Джейвен вернулся в реальность, зная, что нельзя воительнице это рассказывать. Ни в каком виде. Особенно то, как он выбил плечом дверь этого самого дома, услышав крики Ирэн, и что увидел внутри. Не для еды пауки утаскивали людей. Не только для еды.       Он жил в мире, полном ужаса и страданий, и не было ничего более желанного, чем оградить других от него, разу уж сам вырваться был не способен. Но сил не хватало, ноша казалась неподъемной, а избавление был не ближе, чем в день штурма Собора.       И если дворф с эльфийкой не удержат язык за зубами и проболтаются о том, что было после их «победы» над Рилфанг, он отправит их к Келемвору вместе с проклятым дроу, убившем Аэнью.       И плевать насколько его самого это приближало к тьме и падению.

***

      Заняв руки делом, Эвелин почувствовала себя лучше. Солонина вываривалась в котелке. Потом первую, слишком соленую, воду придется слить, и только из второй получится хороший бульон под суп. Пока что она мыла и чистила овощи. И этого было достаточно, чтобы кошмары — прошлые и будущие — прекратили терзать ее рассудок.       Она выгребала деревянной ложечкой из маленькой, ярко-оранжевой тыковки семена, когда дверь второй комнаты открылась, и на слабый свет очага вылез паладин. Бледный и бескрайне несчастный. Смоляные кудри торчали в разные стороны и напоминали скорее мелкие, кривые рога, чем волосы. Обведенные черными кругами глаза не хотели открываться. И похож он в целом был не на царственного калимшанского льва, а на разбуженного посреди зимы медведя, также ничего непонимающе смотрящего на мир.       По плечам невольно пробежала судорога. Оказалось, не так уж много ей было нужно, чтобы начать видеть угрозу в любом мужчине. Эвелин заставила себя расцепить зубы и не смотреть совсем уж настороженно. В конце концов, щедрым он был, раздавая смертные приговоры. Жалкое, низменное распускание рук в это просто не вписывалось. Не тот размах.       Краем глаза она наблюдала, как паладин оперся на умывальник, всмотрелся в собственное отражение и заметно вздрогнул. «Все, завязываю пить», — отчетливо донеслось до ушей Эвелин. «Свежо преданье», — подумала женщина, вспомнив вчерашнее. Но на всякий случай, достала крынку с солеными огурцами — лечить похмелье. И в нормальном-то состоянии рыцарь был не подарком, а каким будет с гудящей головой — она в принципе не хотела узнавать.       Приводил себя в порядок Джейвен сильно дольше ожидаемого. Но второй раз перед ней явился уже вполне похожий на себя инквизитор. Согретая вода и домашнее мыло способны были творить свои собственные чудеса. Еще влажные от воды вихры лежали, как положено, что бы паладину не пришлось с ними для этого сделать. Глаза открывались и вернули себе свою истинную форму. Даже отросшую бороду он подстриг. — Доброе утро, — снизошел рыцарь, наконец, до приветствия. — Доброе, — кивнула Эвелин и, чтобы додавить чувство необоснованной тревоги, спросила, — рассол будете?       Пусть улыбка будет натужной и ненастоящей, но все-таки улыбкой. — Нет необходимости, — мягко отказался Джейвен.       Она пожала плечами. — Тогда режьте лук.       На пару мгновений он вновь обернулся в Командующего Золотого Ока. — И меня еще спрашивают, почему я до сих пор не женился, — хмыкнул паладин, но, тем не менее, взялся за нож. То ли сдался, то ли был не в настроении спорить.       Эвелин покосилась с недоверием. Кому настолько могла быть недорога жизнь, чтобы лезть к НЕМУ с такими вопросами? И как вообще такой вопрос мог прийти в голову — охота на демонов не вязалась с семейной жизнью принципиально. Она могла поверить в череду кратких ни к чему не приводящих романов, пару-тройку бастардов, может даже пристроенных в хельмитские приюты для сирот, но не в освященный церковью брак. — Позволите личный вопрос? — Давайте. — Почему вы все-таки ушли в искатели приключений?       Эвелин мысленно выдохнула, ожидая чего-то куда более опасного. Например, почему она не поддерживает связь с остальной родней. И честный ответ, закономерно привел бы к упоминанию Каса. А настолько рисковать она не была готова. — Не хотела оказаться собственностью какого-нибудь ленивого, ничем кроме охоты не увлеченного дворянчика. Заниматься его делами, пытаясь удержать семью на плаву и воспитывать детей, чтобы они в, конце-концов, стали таким же несчастным отражением родителей, — Эвелин подняла на него взгляд. — Стала наемницей, начитавшись баллад Шарвин-из-Четверки.       Причин было много, истинный ответ «так жизнь сложилась» был крайне простым, и от того размытым, лишенным конкретики, и не удовлетворял даже ее саму. Поколебавшись, она назвала тот, что был ей близок в юности.       И, вспомнив, вчерашний разговор о живописи с притворной суровостью добавила: — Только не говорите, что и они лишены художественной ценности! — Отнюдь, — он как-то очень легко принял смену темы. — Пусть они и невыносимо романтичны, но пережили все попытки лорда Нашера вымарать из памяти людей образ Арибет. А сама поэтесса предпочла покинуть Невервинтер, но не переписала и единого слова по приказу. Что говорит о многом. Хотя, — заметил он, после краткого размышления, — эпос Скейлсингера мне больше по душе. — Смерть-песня, например? — спросила Эвелин. — Например, — согласился паладин, сохраняя безмятежное выражение лица. — Напоете?       Джейвен кашлянул. — Вы хотите, чтобы все живое в округе сбежало в ужасе? Поверьте, мастер Дикин обладал в разы более тонким слухом, чем я.       Эвелин улыбнулась. Лично, конечно, никто из них не мог слышать, как Дикин Скэйлсингер исполняет свое самое знаменитое творение. Величайший бард народа кобольдов благодаря капле драконьей крови прожил очень долгую жизнь даже по человеческим меркам, но все же не настолько долгую. Но самых разнообразных отзывов осталось превеликое множество, и большинство сходилось в одном — его пением можно было смело завяливать мясо и створаживать молоко прямо в вымени коров. Что нисколько не умаляло его талантов стихотворца и писателя. — Так ведь получится КРАЙНЕ аутентично, — подначила она, — возможно, впервые с первого исполнения.       Паладин смотрел на нее с малопонятным выражением лица, в котором смешались восторг, возмущение и оскорбленность в лучших чувствах. — Вы сейчас сами лук буде… — он приостановился, и, закрыв лицо, расхохотался. Смерть-песня и предназначалась для вселения ужаса во все живое. Эвелин пожала плечам и улыбнулась, вполне довольная. Но через пару секунд присоединилась — слишком уж заразительным оказался этот нервный со всхлипываниями смех. Была ее ремарка в действительности достойна такой реакции, или просто они оба настолько погрязли в бедах, боли и страданиях, что психика использовала первую попавшуюся мелочь для разрядки — это было совершенно неважно.       Дальше овощи они резали молча. Наконец, закинув их в котелок, Эвелин закрыла его крышкой, вернулась за стол и стянула с волос косынку. — Возможно, я тогда сделала неправильный выбор, — вернулась она к прежней нити разговора. — Жила бы сейчас, не зная ни о каких демонах. — Ругала бы толстого мужа, — в тон ей продолжил Джейвен, — нерадивых служанок и находила бы отдушину все в тех же балладах и романах. — Ну, почему сразу «ругала»? — Эвелин приподняла бровь.       Вместо ответа паладин просто подобрал не пригодившуюся луковицу и с намеком посмотрел ей в глаза. — Вы не принадлежите и никогда не принадлежали миру степенных замужних дам, моющих кости своим глупым мужьям, — добавил он после краткого молчания. — Некоторым из нас, такое просто не суждено.       Эвелин отвела взгляд. Он был отвратительно прав. И эта правота причиняла ей боль, словно все, что произошло с ней с ухода из отцовского дома, было неотвратимо и неизменно. От самых мелких до самых глубинных, на корню изменяющих всю ее жизнь, событий. — После всего случившегося… Я, видимо, принадлежу миру охотников за нечистью, — заключила она.       Эвелин посмотрела рыцарю в глаза, и, видимо, настала его очередь прятать глаза. Виноватые и печальные, так ей показалось.

***

      Эвелин переступила порог. И вроде на так сильно натоплено было, но морозец кусался, не смотря на наброшенную на плечи овечью шкуру. И котелок с тыквенной похлебкой уже хотелось прижать к груди, сберегая тепло.       Она попробовала свежий, похрустывающий снег носком сапога и, опершись на протянутую ладонь, спустилась с порога на деревянный настил. Возвращаться на постоялый двор не особенно то и хотелось. Слишком ей напомнили эти ночь и утро время, когда она не носилась по Побережью караванной стражницей, а просыпалась и засыпала в своей постели, готовила Касу завтрак или ужин — в зависимости от смены — и уходила на работу. Никогда бы не поверила, если бы кто-то другой сказал, что она будет скучать по охране борделя от потерявших брега клиентов. Правда, скажи ей пару недель назад, что она будет идти под руку с лидером Золотого Ока и не на плаху или костер, она бы тоже не поверила.       Навстречу им степенно шли две чопорные матроны.       Одна, неохватная, дородная, в полной мере соответствующая стереотипному образу крестьянки, способной родить в поле, а на следующий день вновь выйти в то же поле работать, бросила на Эвелин косой взгляд исподлобья. И зашептала подруге на ухо, только что не тыкая пальцем.       Доставшийся от матери-полуэльфийки острый слух позволил различить: «Видала? Ишь, под ручку идет. Вот ни стыда, ни совести!» «Ага, растрепанная такая, веселая видать ночка была!» «Порядочная женщина, разве ж, так поступать будет? Все эти искательницы приключений… как их… куртизамки!» «Чего приукрашивать? Шлюхи.»       Эвелин отпустила руку паладина и обернулась, рассматривая спины сплетниц. Будто, их не было вчера на постоялом дворе в толпе разгулявшихся односельчан, где реками лилась местная сивуха, а обжиматься начинали на глазах у всех! — Бросьте. Не в первый же раз… — Ну да, — с гневом огрызнулась воительница, — не вашу личную жизнь… осуждают. — Мою, — возразил рыцарь, хмыкнув. — С кем они, — на этом слове в его голос просочилось высокомерное презрение, — вам непристойно проведенную ночь нафантазировали, по-вашему? С местным древорубом?       Он стойко вынес ее мрачный взгляд. — Пренебрегите, удел смердов — завидовать. И трястись за то, на что никто в жизни не покусился бы.       Эвелин отмолчалась. Она узнала одну из женщин. Именно ее сползшие чулки и излишне нетерпеливый партнер произвели на воительницу такое неизгладимое впечатление вчера. Ее передернуло. Словно, именно это призвало кошмар с домогающимся ее Основателем. — Можно выпороть со всей семьей батогами, — спокойно продолжил рыцарь. — Сеньора, которому можно нажаловаться, у них все равно нет. Оно того будет стоить?       Раздался громкий ойк и такой же поспешный грохот сапог по настилу. Сэр Джейвен на миг оскалился, видимо, для такой реакции голос и повышал. — Нет, — ответила Эвелин, смиряясь.       Исполосованная задница еще никому не прививала доброе отношение к окружающим. И, в общем-то, ее задевали не лицемерность и двуличие, хотя и они были неприятны. Обидна была несправедливость, если уж «непристойно» ночь проводили в чужих фантазиях они оба, почему осуждение и оскорбления доставались только ей?       Эвелин кинула на Командующего Золотого Ока изучающий взгляд. Это она видела страшного в гневе инквизитора, иногда поворачивающегося к ней совсем другой, в разы более симпатичной стороной, а что видели две эти бабы, окруженные с детства только беспросветной убогостью своего дома?       Зависть? Да, пожалуй, это действительно была зависть. К ней, раз уж из-за нее высказывалось предложение исхлестать до кровавых соплей на конюшне за косой взгляд и пару нелестных слов. И сочувствие, наверное, было уместнее гнева. — Идемте, вы сейчас совсем замерзнете.       Он протянул ей руку. Эвелин сделала вдох, поправила овечью шкуру, и подчинилась. — И вы и, правда, это сделали бы? — спросила она, почти на самом пороге постоялого двора. — Боги уберегли от необходимости, — не глядя на нее отозвался паладин.       Эвелин помедлила, уход от ответа ее не устраивал. На нее снизошел миг кристальной ясности. — Думаю, нет. Вы их презираете, но жалеете, — и добавила, практически бросая вызов, — и готовы уничтожить собственную душу ради мира таких людей. — Самопожертвование — величайший парадокс Добра. Чтобы его стало больше для всех, единицы должны стать мучениками.       Эвелин покачала головой. — В этом нет парадокса. Потому, что лучшее в нас — вечно, а худшее — преходяще. — Такое «определение» самопожертвованию дал Клеменцио Просветленный из Заззеспура, — слабо улыбнулся Джейвен. — А оспорил его сэр Марк из Невервинтера, — упрямо возразила Эвелин.       Сэр Джейвен бросил на нее долгий взгляд. — Я знаю, — произнес он, опустив глаза. — Он сказал тоже самое в ночь перед штурмом Собора.

***

      В общем зале почти не осталось народу, только троица мужиков смачно храпела у очага. Сдвинутые столы и перевернутые лавки, естественно, никто и не подумал вернуть на прежнее место. На почтительном расстоянии от остатков гульбища, один за столом, сидел дворф, потягивая что-то из кружки. — А. Явились, ранние птахи, — поприветствовал он Эвелин и Джейвена и кивнул на мужиков, — что б я так жил, как они гуляют.       Паладин еле подавил пробежавшую по телу судорогу презрения. Повторять вчерашнее ему точно не хотелось. Сама мысль казалась чужеродной и противоестественной.       А воительница, проигнорировав замечание, просто поставила к огню котелок с похлебкой. — Завтрак, — мирно пояснила она для дворфа, — остыл на морозе, но сейчас согреется. — Эх, вот видно, госпожа лусканка, что вы не пьющая. После такого с утра надо совсем другое, — он вздохнул. — Твоя благородь, пиво будешь? — Нет необходимости. — Ну, было б предложено, — покладисто согласился Ларетар.       От поставленной перед ним миски он, в прочем, тоже не отказался. — Лидди только позову, — он отложил взятую было ложку и поднялся со своего места.       Но эльфийка, словно всегда знала, где ее ждут, уже спускалась по лестнице. Все такая же угасшая и лишенная внутреннего света, присущего ее народу.       Джейвен посмотрел на сияющее лицо дворфа и поморщился. Может, в жрице и было что-то достойное такого почитания, просто он этого не видел. Но это стремление стелиться перед ней вызывало тошноту, большую, чем вчерашняя сивуха на ведьминых бородавках.       Эльфийка бесцветно улыбнулась Эвелин. — Рада видеть тебя в добром здравии. — Спасибо. Полагаю, за это надо благодарить в большей части Андру?       Жрица Сеханин сдержанно и устало кивнула. — Я только долечивала. Основная заслуга ее. — Только поблагодарить не получится, — добавил дворф.       И Джейвен вздрогнул, чувствуя, что воздух словно бы начал накаляться. Эвелин непонимающее посмотрела на Ларетара. — Дня три назад она пропала, — пояснил он, глядя в огонь очага. — Паладин, вон, даж искал. Без рвения, надо полагать. Но это больше, чем я могу сказать о себе.       Джейвен хмыкнул, но промолчал. Кто бы сомневался, что дворф будет его осуждать и за такое.       Или воровское чутье было достаточно острым, что бы сообразить, что не все было так просто с неожиданным исчезновением ведьмы.       Сам он прекрасно знал разгадку. И желания делиться не испытывал совершенно. К чему, если все что он услышит, это обвинения в фанатизме и кровожадности? Как будто, каждый из них не поступил в той же ситуации точно также!       Эти проклятые болота вызывали у него ненависть. Не рассуждающую, скрежещущую ржавым гвоздем по слюдяному окну. Но Джейвен продолжал по ним слоняться, истребляя выводок Рилфанг, троллей, все живое, что не имело достаточно разума, чтобы убраться с его пути. Он мстил топям за их вероломство, за смерти Эдди, Ирэн и девушки чьего имени так и не узнал, за лежащую при смерти воительницу, за собственное бессилие что-то изменить. И в какой-то момент болота сдались, расступаясь, не подсовывая больше под ноги кочки, не пытаясь утопить. Деревья и кустарник отклоняли ветки, словно предчувствовали — покрытый сталью зверь не друид, и пиетета перед природой лишен напрочь. Настолько болота испугались, что вывели его к тому месту, что он подсознательно искал.       Джейвен стоял перед ранее невидимой тропкой, рассматривая вмерзшее в воду колесо. Чуть дальше лежала засыпанная снегом телега, недалеко уехавшая от своей потери. Хуже всего было, что он эту телегу уже видел. И лежали в ней вполне знакомые товары.       Тропка, извиваясь змеей, взбиралась то ли по холму, то ли по выступавшей из трясины скале. Следов, конечно, никаких не было — ни звериных, ни человеческих. «Если их не замели», — настороженно заметил внутренний голос.       Только поднявшись почти на самую вершину, рыцарь узрел капище. С огромным камнем, приспособленным под алтарь, исписанным демоническими рунами. С искривленными деревьями, ветви которых были увешаны связанными из веток знаками. С недавно вытоптанным снегом. И костями, желтевшими в сугробах. Что-то металлически блеснуло на торчавшей из холодной могилы кисти руки. Джейвен подошел и присел на колено — рассмотреть. Серебряное обручальное кольцо, золотая вставка с гравировкой на эльфийском. — Нашел-таки.       Он встал, оборачиваясь на голос. Из-за алтаря навстречу ему шла Андра. Она смотрела на паладина с усталой готовностью, почти смирением перед судьбой. Но ее голос яда не растерял. — Я тебе, светозарный, что советовала? — уперев руку в бок, поинтересовалась ведьма. — Искать троллей и орков. Не шляться по моим болотам. Не злоупотреблять моим гостеприимством. Миром ведь хотела разойтись. — Ты погубила невинных людей.       Он мог поклясться, кольцо принадлежало неунывающему торговцу Давтлину. И вряд ли он по собственному желанию надел бы его какому-то скелету на палец. Очень уж любопытно совпадало бегство торговца с женой и их охота за ингредиентами для ведьминого зелья. Буквально, в то самое время.       А Злом от ведьмы тянуло все отчетливее.       Андра усмехнулась, не без горечи. — И подружку твою лечу. И путь к Рилфанг открыла. — Вот такой ценой? — он кивнул на кости. — Боги-то тебе не помогли. Ни тебе, ни остроухой. Я помогла. И да, именно такой ценой. Уж ты-то должен знать, что некоторые вещи требуют крайних мер.       Джейвен молчал. А Андра, одарив понимающей ухмылкой, продолжила. — Думаешь, не знаю, кто ты такой? Или не слышала, что ты с лурквудским ковеном сделал?       Она степенно подошла к дереву и повесила на ветку еще один связанный из веточек знак. — Может, ты даже Избранный Хельма, допустим. Чем боги не шутят? Но я-то ведь тоже не последняя среди верных Гонадора. И мерзкая Паучиха для меня была препятствием не меньшим, чем для вас, добреньких спасителей мира. Не могла я ее сама уничтожить, хотела да не могла. А тут вы пришли. И интересы наши сошлись.       Джейвен перехватил меч ближе к гарде. Андра оскалилась. — А теперь давай порассуждаем серьезно, Джейвен Тармикос, карающий меч церкви Бдительного, Убийца Рохини и прочая, прочая. Убьешь ты меня? Может, и убьешь. А что с девочкой-то будет, рыжей, ты подумал? — Думаешь, меня это волнует?       Ведьма издевательски расхохоталась. — Врать тебя не учили, это понятно. А уроки логики ты, видимо, прогуливал. Что-то она для тебя да значит. Что-то достаточное, чтобы нести ее через топи к болотной ведьме в лачугу. Чтобы наплевав на все мою помощь принять. — Эльфийка со дня на день вернется в форму. Исцелить как-нибудь осилит. — Паучков-то, вылупившихся из моих туповатых подданных, помнишь? И с чего ты решил, что в твоей подружке такое же не сидит? С этим остроухая справится, как думаешь? А. Проняло. По глазам вижу. Зайдем с другого края.       Она действительно обошла поляну по дуге, будто профессор по кафедре перед студентами. — Не убьешь, сам погибнешь. Придется мне как-то твою смерть объяснять. Но зачем, если гораздо проще добить оставшихся «спасителей», пока они в полную силу не вернулись? И то, ради чего вы так рветесь в Андердарк, останется незаконченным.       Андра сложила руки на груди. — Ну, а теперь убеди меня, светозарный, почему бы мне именно так и не поступить, а? Ты мое святое место осквернил. Ты меня в покое не оставишь, даже если я отпущу вас с миром.       Джейвен задумался. Не о том, сидит ли в Эвелин такой же паук. Блефовала тварь старая. О пауках она, если и догадывалась до произошедшего, то делать все равно ничего не стала бы.       Он прикидывал вероятные исходы боя и последствия. Но какой бы могущественной эта мегера не оказалась, оставлять в живых ее было нельзя. — Потому, что я имею все шансы тебя убить, — он прямо посмотрел в ведьмины глаза. — И с какими бы проблемами я после этого не столкнулся, ты уже будешь лярвой во владениях Гонадора, гнить в Бездне. Ради чего бы ТЫ тут не засела, оно для тебя стоит того, чтобы терпеть рядом с собой деревню и крестьян, которые на культистов не похожи. И уберечь их от тебя — моя святая обязанность!       Паладин вполне сознательно вплел часть Обета Уничтожения в ответ. Ни к чему было тянуть. — Пат, значит? Ну, что ж…       Она обернулась, теперь не напоминая даже обычную ведьму, отбросив маску, которой скрывала свою истинную сущность. Кожа посерела и обвисла складками. Глаза ввалились. Седые волосы зазмеились в воздухе, бурый балахон раздувало ветром. Вытянувшиеся ногти превратили ее руки практически в звериные лапы. А земля под их ногами вздрогнула и разверзлась, обвалившись вместе с алтарем в мелкую пещеру…       Он едва выжил. Магия, вплетенная в сталь, и божественная поддержка позволили вынести колдовскую бурю, обрушенную на его голову, продержаться достаточно долго для одного решающего удара. Но умер бы он от полученных ран там же, если бы, по злой иронии, не зелье полного исцеления из товаров Давтлина. Наверное, такую цену торговец за отмщение своей и Прицении гибели согласился бы заплатить.       Джейвен поймал на себе внимательный, ожидающий взгляд воительницы, и пожал плечами. — Я не ее искал. Только добивал выводок Рилфанг. Если она решила убраться отсюда подальше — тем лучше.       В общем, это даже было в определенном смысле правдой. Он не искал Андру специально. И пока она не подтвердила все догадки о себе, не собирался карать неверных.       В кои-то веки от эльфийки был толк, потому, что возникшую тишину она восприняла, как приглашение сменить тему. — Эвелин, если ты восстановила силы, предлагаю продолжить путь. Чем раньше мы найдем Лунную Слезу, тем лучше.       Воительница бросила на эльфийку какой-то странный, обеспокоенный взгляд. — Вполне. Из-за меня мы и так застряли здесь слишком надолго. — Если ты сомневаешься, я могу… — Не нужно. Спасибо.       Она поднялась, бледная, рыжеволосая, напоминающая первую звезду на фоне закатного неба. — Значит, собираемся и выдвигаемся сегодня же. Не будем злоупотреблять местным гостеприимством.