Клоуны из далекого космоса

      

Sitting at the bed with the halo at your head

Was it all a disguise, like junior high?

Where everything was fiction, future, and prediction

Now, where am I? My fading supply

      

«Did you get enough love, my little dove?

Why do you cry?

And I'm sorry I left, but it was for the best

Though it never felt right

My little Versailles»

                           Офис главного штаба Mira казался чуждым, как никогда. Быть может раньше это было привычно. Работать здесь, обедать с коллегами. В любом случае, воспоминания об этих временах утекли. Только Эмилю начинало казаться что-то знакомым в обстановке, как дразнящее чувство внезапного просветления мгновенно исчезало. Впрочем, вспоминать не сильно-то и хотелось. Словно искры вспыхивали и тут же затухали перед глазами размытые картинки прошлого. А, может, то лишь ложные воспоминания. Он отказался от электросудорожной терапии, но ощущение, что ему все же почесали мозг, не покидало.              По крайней мере, прошлое больше не сковывало его. Он прошел мимо окна, заглядываясь на дрейфующие в безмятежной синеве облака. Успевшее стать знакомым до боли зрелище — в больничной палате развлечений не так много. Теперь, когда период реабилитации успешно завершен, Эмиль стал столь же свободен, как и бесцельно плывущие облака. Свобода опьяняла. Теперь можно плыть куда угодно, хоть на другой конец мира рвануть. Никакие контракты не смогут остановить навеки освобожденного от своих обязательств космонавта. Совсем скоро он переступит порог, неизбежно оставив в этом небоскребе часть себя. Отстраненный от службы без права вернуться, без права даже знать, за что его отстранили — на самом деле, он испытывал невероятное облегчение от того, что все это просто закончилось. Огромный груз спал с души, и наконец можно было вдохнуть полной грудью. Он этого дня ждал, без нетерпеливого ожидания, но с твердой уверенностью, что после этого момента в его жизни наступят светлые времена. На душе у Эмиля стало чрезвычайно легко, даже пусто. И в ближайшее время ему стоило бы чем-то эту пустоту заполнить. Он вдохнул полной грудью, но отчего-то счастье не спешило заполнять его легкие вместе с запахом свободы.              Он немногое знал о последней экспедиции, в которой принимал участие. Весь экипаж корабля погиб, но Эмиль даже не мог вспомнить ни лиц, ни имен этих людей. Совершенно ничего. Чувствовал бы он себя лучше, если бы помнил хоть что-то? Если бы знал, ради чего жили и умирали все эти люди, о чем жалели? И мог ли он спасти хоть кого-то из них? Во время полета что-то явно пошло не по плану. Возможно, по его вине, из-за этого его и могли отправить в отставку. Возможно, это даже благо, что он ничего не помнит. «Ретроградная амнезия», — говорили врачи, но он им не верил.              События последних нескольких лет напоминали затянувшийся кошмарный сон, детали которого после пробуждения превратились в разводы акварели на незаконченном полотне. Вместо конкретных событий — яркие, но нечеткие образы, вместо лиц людей — смазанные пятна. Эмиль мог поклясться, что не знал никого из сотрудников Миры.              В той экспедиции не выжил никто. И он умер с остальными, не дожив до конца экспедиции совсем недолго. Похоронил себя где-то посреди бескрайних просторов безжизненного звездного пространства. Психолог, приставленный на период реабилитации, объяснил, что именно память делает человека тем, кем он является. Следовательно, настоящего Эмиля больше нет. С этим можно только смириться. Не излечить, но жить с этим можно. В конце концов, он не стал несчастлив, утратив память. Он не мог грустить из-за того, чего не помнил.              В лабиринтах серых коридоров было одиноко до жути: на протяжении всего пути звучало только навязчивое жужжание светодиодных ламп. Их белое свечение, наиболее комфортное для человеческого глаза, ровно освещало пространство, не оставляя темных углов. В один момент Эмилю стало казаться, что он ходит кругами. По ощущениям он шел по коридору уже минут десять, но лифта так и не было видно. Практически физическое ощущение дискомфорта, вызванного замкнутым пространством, казалось до жути знакомым. «Видимо, полгода изоляции на космическом корабле сказываются», — догадался молодой человек и ускорил шаг. Желания задерживаться в этом месте хотя бы на минуту совсем не было.       Лифт появился за очередным поворотом совершенно внезапно. Эмиль сначала прошел мимо шагов десять, не сообразив даже, а затем развернулся на сто восемьдесят и пошел обратно. Слегка дрожащими руками нажал на кнопку и выдохнул, только сейчас обратив внимание, что не дышал с полминуты. Тихий шум поднимающегося лифта означал, что дороги назад нет, и не будет уже никогда. Он на мгновение задумался, погрузился в себя в попытке отыскать внутри хоть какие-то чувства. Совершенно ничего. Как и полагается человеку без прошлого, он не мог скорбеть по утерянной жизни.              — Тридцать первый этаж. — Произнес механический голос, и с тихим шорохом створки лифта разъехались.              Эмиль цокнул с досадой, покидая вязкое пространство серых больничных палат. Он так и не нашел себя в этом месте. Не только сейчас, но и когда был прежним собой. Потратил возможно, лучшие годы своей жизни, ради самого большого в жизни разочарования. Створки дверей сомкнулись за спиной, когда он пересек порог лимба. В лифтовой кабине исповедальни у него было предостаточно времени на молитву перед тем, как он опустится на самое дно преисподней. Но он не молился — ни во что уже не верил. Он был там, наверху. И в космосе оказалось до ужаса пусто.       На Земле царила непогода. Теплый летний дождь обрушился на темнеющие улицы мегаполиса, и не удивительно, ведь было четвёртое июля. Молодой человек не торопился выходить из-под козырька здания, он прислонился к стене и ловил момент: вдыхал запах дождя, ловил взглядом мириады брызг, поднимавшихся, когда машины пролетали по лужам. Зонта у него с собой, конечно же, не было. И конечно же, рассчитывать на то, что непогода пройдет в ближайшее время, не приходилось. Грязные улицы дождливого города были тем, что ему как раз не хватало. Странно, но он совсем не скучал по убийственно холодной красоте космоса.              Было бы уместно, наверное, закурить в этот момент, но Эмиль, как любой порядочный космонавт, не курил. Впрочем, самое время пристраститься к пагубной привычке. В плане, люди обычно так делают, чтобы справляться со стрессом. Где-то на десятой минуте размышлений, стоит ли вызвать такси или все же дойти до метро пешком, он чуть не вскрикнул, обнаружив под навесом другого человека. Он стоял весь в табачном дыму и печали, окидывая недовольным взглядом лужи и поджимая губы.              — Скверная погодка, да? — Когда незнакомец заговорил, Эмиль чуть ли не вздрогнул. Он словно слышал этот голос раньше, может, в детстве. Незнакомец повернулся к нему, показывая свою хмурую физиономию. Зонта у него также не было: либо погода сменилась быстро, либо этому парню было плевать на дождь. Но выглядел он в своей ярко-розовой кофте посреди дождливого города до безобразия нелепо. И до безумия знакомо.              Как же Эмиль упустил момент, в который этот человек оказался под козырьком здания? И если из-за шума дождя он мог не услышать звука раскрывшейся двери, то табачный дым точно должен был почувствовать.              Незнакомец протяжно вздохнул и полез в карман за еще одной сигаретой. Эмиль в упор старался не смотреть, но боковым зрением улавливал каждую деталь. «Не космонавт точно», — подумал, и быстрее, чем успел сообразить, спросил, не найдется ли и для него сигареты. Незнакомец отреагировал далеко не сразу, будто не расслышал тихий вопрос. Удивленно вскинул брови, но сигарету все же протянул, после чего дал прикурить.              — Это вообще-то вредно для здоровья. — Констатировал человек после непродолжительного молчания.              — Космонавтом мне все равно уже не стать. — Эмиль неопределенно махнул рукой, рассеяно сминая фильтр.              Неискренний смех незнакомца оборвался также резко, как и начался. Отгоняя мысль о том, что попросить сигарету было лишь поводом, Эмиль затянулся, чтобы молчание не казалось неловким. Ароматизированный фильтр оставил на губах химический привкус какой-то сладкой ягоды, название которой он не мог припомнить, но вскоре осталась только горечь табака. С непривычки голова закружилась.              — Чем вы занимаетесь? — Поинтересовался Эмиль.              Он был уверен, что не видел этого человека раньше. По крайней мере, не помнил. И объяснения, почему хмурое лицо незнакомца казалось знакомым, не было. При чем хмурился этот тип часто, что было понятно по залегшей между его бровей упрямой складке. Под напряженным взглядом этого человека Эмиль и свел лопатки, и нахмурился.              — Что ты имеешь в виду? — Спросил незнакомец.              Тот уже докурил до фильтра, пока Эмиль сделал пару затяжек. Докуривать не хотелось, и бывший космонавт незаметно придавил ботинком окурок, нервно облизав губы. Сладкая отрава с привкусом вишни, разлагающая легкие. Слабым людям нужно зависеть от чего-то. От веры в высшие силы, государство, внеземную жизнь. От социальных связей, вещей. От никотиновых палочек, дающих дешевое расслабление. Но этот человек не выглядел нуждающимся. Он не был слаб, и все же искал утешения. Хоть незнакомец и отвернулся, но его пронзительный взгляд сложно выкинуть из памяти. Как и нелепую ярко-розовую толстовку. Не каждый парень осмелится носить такую в повседневной жизни.              — Работаешь здесь? — Эмиль кивнул головой в сторону небоскреба.              Человека удивил внезапный вопрос. Задумчивым взглядом он окинул упирающийся в небо штаб Миры и покачал головой:              — Уже нет.              Они могли видеться на работе. Такое происходит, когда изо дня в день видишь одни и те же осточертевшие рожи. Волей-неволей запоминаются, преследуют во снах, впечатываются в подкорку сознания. Становятся неотъемлемой частью будней, частью тебя. Забавно только, что бывших коллег, с которыми несколько лет проработал, Эмиль не помнил, а этот черт почему-то запомнился. Незнакомец же давно вертел окурок, и то ли искал рьяно урну взглядом, то ли хотел поскорее уйти.              — Мы знакомы? — Вопрос сам собой вырвался изо рта, о чем бывший космонавт пожалел почти мгновенно. Он испортил все, разрушил загадку. Какой бы ни был ответ, он ничего не изменит. Уже ничего не имеет значения. Ничего, что имеет какую-либо связь с Мирой.              Взгляд незнакомца ожесточился. Он смотрел сурово, почти осуждающе.              — Ты не знаешь меня. Никогда не знал, и никогда уже не узнаешь. — Сказал, как отрезал незнакомец, и вышел под проливной дождь.              Человек спешно скрывался за завесой дождя, пока выбитый из колеи Эмиль мог только глазеть. Отчего-то стало стыдно и погано на душе, хотя ничего плохого он и не сделал. В этой своей дурацкой, ярко-розовой кофте, надетой в самый дождливый летний день, незнакомец выглядел до неприличия несуразно. Словно он и не из этого мир был, казалось даже, что капли дождя избегают его. Эмиль еще некоторое время простоял, всматриваясь, как за завесой дождя скрывается среди унылых улиц города человек в ярко-розовом, все это время думая о чем-то. Но стоило незнакомцу пропасть с горизонта, и задумчивость отпустила — он даже не смог припомнить, о чем думал. А затем Эмиль не понял, что за сила вытолкнула его под дождь.              Он шлепал по лужам, как ребенок, обдавая пешеходов грязными брызгами, но вопли брани и недовольства не доходили до его слуха. Он был оглушен шумом дождя, а перед глазами стояло одно — розовое пятно на сером полотне города. Он был уверен, куда нужно бежать. Если бы кто спросил, а куда он вообще бежит и зачем, он бы не смог дать ответ. Но знал только, что обязан успеть. Нужно извиниться перед незнакомцем за что-то очень важное, не за сегодняшний их разговор, конечно. За что-то куда более серьезное. А лучше не извиниться, а поблагодарить. Не за сигарету, конечно.              И он бежал, бежал, бежал, пока не оставил позади несколько кварталов. Силы кончались, в боку кололо и легкие жгло. Он не удивился, когда, свернув в подворотню, увидел за углом яркую кофту. Знакомый незнакомец стоял посреди злачного двора, в окружении уродливых домов с облезлой штукатуркой. Неужели живет здесь? Эмиль сглотнул ставшую вязкой слюну. Он заставлял себя идти несмотря на обрушившуюся слабость. А этот тип стоял невозмутимо, будто ждал чего-то.              В глазах темнело. Бывший космонавт пытался отдышаться, но продолжал держать в поле зрения незнакомца. Ногам стало холодно и сыро только сейчас, и как нелепо, что Эмиль только сейчас задумался об этом.              — Что бы ни произошло раньше, мне жаль. — Тяжело дыша, выкрикнул он.              — Я же сказал. Мы не знакомы. — Ответил человек, засунув руки в карманы.              Бывший космонавт прищурился, и неуверенно, медленным шагами стал подходить к парню розовой, совершенно сухой кофте.              — Кто ты? — Вопрос с трудом вырвался изо рта.              Тот рассмеялся.              Эмиль сжал челюсти, не в силах сказать и слова.              — Не помнишь… как я умер. — Усмехнулся человек, доставая из кармана Эмиля пачку сигарет, и затем закурил. — И это после всего, через что мы прошли, Думс.              Эмиля мелко трясло то ли от холода и того, что вымок он до нитки, то ли от чего еще. Он не должен был видеть этого человека, если только не научился видеть призраков. Его выписали из больницы неделю назад, но каждый день он возвращался к офису Миры и выкуривал сигарету. А наутро забывал, что видел перед сном. И разве не спал он сейчас? Почему его бывший сокомандник здесь, в грязной подворотне? Как же его звали, в конце концов? И Думсдей закрыл глаза, зажмурился так крепко, как только мог, а когда открыл их обнаружил себя посреди пустого двора с тлеющей сигаретой во рту. Кто он сейчас? Эмиль Б., отстраненный от службы из-за проблем со здоровьем космонавт? Или член экипажа Думсдей, который ужасно подвел товарища? Потухшая сигареты выпала изо рта. Голова болела ужасно, но он все еще не мог вспомнить почти ничего. Только чувство вины грызло его изнутри. Он решил... нет, он поклялся. Клятва была без слов, выжженая в подкорке чувством вины. Он будет жить. Радоваться? Нет. Он будет существовать как единственный свидетель, забывший свое дело. Чтобы однажды, быть может, найти в себе смелость вспомнить. Или найти в себе силы окончательно похоронить останки памяти.              

***

             Иногда, в особо ясные и особо звездные ночи, Эмиль не мог спать. Ни колонизация Земли, ни мирские страсти не могли потревожить его покой в этом богом забытом месте. И тем не менее, Эмиль не мог спать спокойно. Он помнил, никогда бы не смог забыть, какой ценой дался ему этот покой. Что было хуже всего, расплачивался не Эмиль. Вот только вернуть долг он уже никогда не сможет.               Ему нравилось в морозные, зимние ночи, уходить из дома. Его тихий домик на отшибе горной деревушки казался крошечным на фоне млечного пути. Нравилось смотреть издалека, как еле-еле горит уличный фонарь, и знать, что там дома его ожидает верный пес и три кошки. Они, должны быть, в его отсутствие заняли всю кровать. Эмиль слабо улыбнулся.              Но в такие долгие, по-зимнему, ночи, он не мог мирно спать в окружении четвероногих друзей. Он снова возвращался на просторы чуждой планеты, которая была взорвана десять лет назад во время его последнего полета. Он переборол страх перед холодом спустя несколько лет, осознав, насколько милосерднее зима в родных краях. По сравнению с колючей вьюгой Полюса, даже самая страшная метель на Земле казалась Эмилю легким бризом.              И он подолгу стоял под взглядом далекого, чужого космоса. Вглядывался в звездную бездну, пока бездна не начинала вглядываться в него. Он мог долго так играть в гляделки, но сегодня странная тревога сковала его сердце. Его охватило предчувствие скорого расставания. Не со старым другом, с которым Эмиль обречен быть разделенным навеки. Ему предстояло навсегда расстаться с последним огоньком надежды.              В первые за долгие годы своей отшельнической жизни, ему стало по-настоящему неуютно в одиночестве, и он поспешил вернуться домой. К своим пушистым друзьям.              Не дойдя до порога, он заметил приближающийся дрон. В такую рань, к чему срочность? Эмиль застыл, не смея обернуться. Жужжание лопастей дрона стихло. «Не оборачивайся, — шептал внутренний голос, — просто иди домой. Он сам улетит, если на него не смотреть». В напряженном ожидании, он так и стоял у порога собственного дома. Мигал уличный фонарь.              Даже не прочитав надпись «MIRA», он знал, кому принадлежал этот дрон. И знал, что хорошие вести вряд ли бы стали доставлять в три часа ночи.              Оставив небольшой ящик на снегу, дрон улетел. Эмиль пожалел, что не пнул его.              Содержимое посылки состояло всего лишь из одного предмета. Жалкого клочка вырезанной ткани скафандра, с приколотым к ней бейджиком. Обугленный, оплавленный по краям лоскут розовой ткани, жёсткий и хрупкий на ощупь. Словно его вырвали с мясом и затем подожгли. К нему была пристегнута пробитая трещинами пластиковая бирка.              Его руки, онемевшие от холода, не ощущали дрожи. Не его руки тряслись — тряслась вся его реальность, всё хлипкое сооружение спокойной жизни, которое он выстроил за эти годы. Снежинки оседали, оставляя на буквах мокрые капли. Теми буквами были «AlexBit25».       Эмиль закурил, хотя он бросил. Как-то пачка сигарет оказалась в кармане, хотя он уже несколько лет не курил и не покупал сигарет. Он не услышал скрипа снега. Не услышал шагов, и сквозь мутное марево перед глазами не сразу заметил, как до боли знакомый силуэт нарисовался над ним. Силуэт не отбрасывал тени на грязный снег. А Эмиль так и стоял, вмерзший ногами в ледяной порог собственного дома. И ему казалось, что в уголке рта ночного гостя тоже тлела сигарета. Одна на двоих.       — Сегодня началась колонизация Земли. Она проходит в фоновом режиме. Большинство не заметит изменений в течение 3,7 земных лет. — Его голос был плоским, без интонации, как у синтезатора речи. И звучал прямо в сознании, минуя слуховой канал. — Официально я мëртв. Пустишь переночевать к себе, Эмиль?       Слова повисли в морозном воздухе, и Эмилю почудилось, что от них треснуло стекло в единственном уличном фонаре. Двор погрузился в кромешную тьму, и только бледный свет луны освещал сцену. Эмиль почувствовал, как под его ногами шевелится промёрзшая земля и понял, что это было нечто живое, что-то, что всегда было здесь, под тонким слоем асфальта и человеческой веры. И единственным твёрдым и реальным предметом во всей Вселенной был теперь обугленный лоскут в его руке. Он сжал его крепче, словно боялся, что ночной гость вот-вот вырвет кусочек прошлого. Но в тот миг, когда пальцы сомкнулись на обугленной ткани, силуэт перед ним стал чуть чётче, чуть реальнее. Он словно нашел точку опоры в этом единственном уцелевшем осколке памяти.       — Или ты предпочтёшь, чтобы процесс калибровки прошел принудительно, Думсдей?       Думсдей улыбнулся, и Алекс улыбнулся в ответ. Алекс продолжал улыбаться, когда Эмиль выкинул клочок скафандра. Алекс продолжал улыбаться, даже когда растворился в морозном воздухе ясной зимней ночи.