Мы тут. Мы живые.

      На утро Арсений оказался реальным, не мечтой и не сном. Деловито посмеивался, насухо вытирая тарелки белоснежным поскрипывающим полотенцем, то и дело откидывал с лица отросшую челку, упорно лезущую в глаза. Он познакомил Антона с Оксаной — не женой, очень быстро и с предательским облегчением понял Шастун — круглолицей, загорелой и полной света, как спелый персик на солнце. Оксана была из богатой московской семьи. Осиротев в десять, она повидала слишком много и иногда, задумавшись, выглядела едва ли не старше Попова. К Арсению она относилась со снисходительной любовью младшей сестры, и только закатывала глаза, когда тот совсем шел вразнос.       Поговорить все никак не удавалось. У Арса был миллион дел по дому, двору, винограднику, хотя постояльцев в трактире, кроме Антона, не наблюдалось. Только местные изредка заглядывали, да и то, больше поглазеть на Шастуна.       Помогать Арсений тоже не позволял.       — Ты гость, — отмахивался Арс на очередное предложение. — Фрукты ешь, отсыпайся. К морю сходи, еще купаться можно, вода теплая.       Чтобы не мешаться под ногами, Антон послушно отправился к морю. Оно шумело так же тошнотворно, как и северное. Катало мелкую острую гальку, зеленоватое на солнце, остро пахнущее йодом и водорослями.       Стоило закрыть глаза, как чудились Соловки. Казалось, за приливом слышно было, как батрачат заключенные, звучно с матерком переговариваясь. Антон из чистого упрямства просидел на берегу до вечера. Скурил всю махорку и обгорел плечами.       К концу недели, стоило Шасту окончательно увериться в мысли, что Арсений его избегает, как Попов постучал к нему в комнату поздним вечером. Внес перед собой огромную миску, полную спелого винограда. Пожал плечами, будто бы извиняясь.       — Помнишь, — спросил, улыбаясь, — как ты в Петрограде мечтал попробовать? Ну и вот.       Он поставил миску на подоконник. Замялся. Сел на край кровати.       — Тох, поговорить надо.       — Ну наконец-то, — отозвался Шаст, хотя внутри у него все так и ухнуло. — Я думал, так и будем друг от друга бегать.       Арс отвел глаза, пытаясь скрыть неловкость.       Антон присел рядом. Внутри все тянуло предчувствием. Не болью, еще только мыслью о ней, потому что очевидно было, что дальше им не по пути. Война закончилась.       Арс был невыносимо красивым. Пока оставалось время, Антон любовался каждым жестом, каждым движением. В лагере, когда становилось совсем невмоготу, он закрывал глаза и представлял себе Арсения. Как тот говорил или смеялся, как смотрел завороженно и хитро косился, как откидывал волосы с лица, как задумывался, какими длинными вблизи выглядели его ресницы. Оттого его образ начал казаться наполовину придуманным, нереальным.       И вот теперь он сидел совсем рядом, вполне себе настоящий, теплый, полный жизни. Такой красивый.       Арсений снял крестик. Протянул Антону:       — Это твое.       Шаст покачал было головой, отказываясь, но Попов упрямо вложил ему теплый металл в ладонь и с силой сжал пальцы.       — Я обещал тебе его вернуть.       — А я обещал за ним вернуться, — хрипло согласился Антон.       Хотелось хвататься за руки Арсения, не отпускать никогда, на колени встать, умолять, унижаться, только бы не… Шастун молчал.       — Антон… Шаст, я понимаю, как сильно ты должен быть зол на меня, и не оправдываюсь.       — Ты нормальный? — вытаращился Антон в недоумении. — Почему я должен злиться?       — Я знаю всю эту историю, — глубоко вздохнув, сказал Арсений. — Что ты оказался в тюрьме из-за меня. Обменял, так сказать, крестик на Кресты.       — Арс, ты дурак?       — Дурацкая шутка, согласен.       — Да не, шутка-то как раз нормальная.       — Шаст, — перебил Арсений, будто вразумить хотел, — тебя заперли в аду на четыре года, потому что ты мою шкуру спасал.       — Это было мое решение.       — Ты его не принял, если бы не я.       — Если бы не ты, в моей жизни вообще очень много чего иначе сложилось.       — И я о том же! Я тебе всю жизнь искалечил.       — Попов, ты точно дурак. Ты мне показал, какой она должна быть. Если бы не ты, я, может, и не дожил до двадцать седьмого. Зачем мне было бы себя беречь, для кого?       — Антох…       — И в Соловках я один не справился бы. Это ведь наша война, помнишь? Наша с тобой, против всех остальных.       Арсений хмыкнул, вздрогнул плечами и спиной, шумно втянул воздух носом.       — Арс, это было мое решение. Я знал, что так будет и знал, на что шел. И ни на минуту не пожалел, слышишь?       Арсений смотрел почти не мигая, чуть покрасневшими, но ясными глазами, не шевелился, и Антону казалось что он может видеть тот огромный камень, что сейчас, грузно покачнувшись, падал у него с души.       Сделка была выполнена. Они исполнили данные обещания, последняя ниточка, связывавшая с прошлым оборвалась. Не было обид, не было несправедливости друг к другу. И впереди была жизнь, с которой Шастун совершенно не представлял что делать.       — Антон, — негромко позвал Арсений.       — А?       — Ты только за крестиком сюда добирался?       Шастун невольно рассмеялся. Не выдержал, потянулся, поцеловал бьющуюся на виске теплую жилку. Забирал себе последнее, что мог.       — За тобой я шел, дурачина. Нахрен бы мне сдались и крестик тот, и Крым, и виноград. Я же тебе обещал, что приду. Вот и шел. Узнать, что ты живой, что все в порядке. Что все не зря было. Видишь, не зря. Ты устроился вон как, трактир завел, хозяйство целое. Не то, что я… Так что, все правильно, Арсюх.       Шастун нес что-то, едва соображая. Арс перебил его коротким тихим:       — Антох…       — Что?       — Поцелуй меня.       Антон осторожно отвел темную прядку с лица Арсения. Всмотрелся внимательно, но сердце сбивалось, зрение будто бы плыло по краю, и удавалось выхватить лишь детали: родинку, трещинку на губе, тревожные глаза.       — Раньше ты никогда не просил.       — Знаю. Ты хочешь меня поцеловать?       — С первой минуты, как увидел.

***

      Позже, с трудом разместившись на узкой, добротно сбитой постели, запыхавшиеся и вспотевшие, они лежали обнаженные, переплетясь ногами.       — Я когда приехал, первое время потерялся, — рассказывал Арсений, устроив подбородок на плече Шаста и согревая ухо теплым щекотным дыханием. — Добрался до санатория, а там, ты бы видел, как в лучших салонах Европы. Да я и в Европе такого не встречал. Бассейны, хрустальные люстры, рояль, ресторан за счет путевки. Дамы в платьях, в украшениях вечерами. И я, как бедный родственник, клянусь. Приглянулся одной тетке, жене начальника какого-то, она нервы лечила. Говорил с ней по-французски и умел играть в бридж, поэтому она заплатила за еще три месяца санатория. А я… Я ж не знал ничего, Тох. Думал, что ты вот-вот приедешь. Что ты знаешь, где меня искать. Из Ленинграда новости были неспокойные, но я и не думал беспокоиться. Ты же мне казался таким всесильным, ты ведь все мог, товарищ красный комиссар.       Антон успокаивающе погладил теплую поясницу. Ему было приятно.       — Полгода так прожил в санатории, а тебя все нет. Тетка нашла себе другого ручного попугайчика, а я быстро собрал вещички, пока проверку не начали. Думал уехать обратно, но вдруг ты уже в пути, как быть? Остался в Симферополе. Пристроился на работы, то там, то тут. Каждый поезд из Ленинграда и Москвы встречал, а тебя все не было и не было. Год на вокзал ходил. Потом понял, что не срослось что-то.       Арсений легко тронул его запястье. Антон улыбнулся.       — В общем, узнал, что в Гурзуфе есть заброшенный виноградник и дом — владельцев сослали, но хозяйство в государственную собственность почему-то не перешло, пустовало. Я и подумал, почему бы не рискнуть?       — А про Соловки узнал откуда?       — Выграновский.       — Откуда??       Арсений будто бы замялся, сказал не сразу.       — Есть здесь люди одни…       — Подполье опять? — быстро сообразил Антон.       — Ну да, что-то вроде. Такие же, как я и Окс, ненужные государству. Мы помогаем людям сбежать заграницу, либо устроиться с новыми документами.       — Тебе все неймется?       — Им нужна помощь, Антоха. Я просто помогаю, чем могу.       — Ладно, Выграновский-то тут причем?       — Он у меня жил, пока документы ждал. Ну и заговорили что-то о том, о другом, и он вдруг как вытаращится. Долго не признавался, но потом обмолвился о комиссаре одном в лагере. Я как почувствовал. Все к одному сходилось.       Арс помолчал.       — Эд рассказывал иногда о колонии вашей, о жизни. Немного, нечасто, но я… Шаст, я ночами спать потом не мог. Все думал, что если бы не я, ты бы там не оказался. Это же моя вина все.       — Арс, хватит.       Попов упрямо мотнул головой, но продолжил.       — Я даже справки какие-то пытался навести, узнать что-то. Думал, поехать в Мурманск, напроситься на свидание.       — С ума сошел?!       — Практически. Меня Эд и Оксанка отговорили кое-как. Наверное, спасли этим.       — Буду должником Выграновскому. Он сам-то где? Я бы повидался.       — Эд эмигрировал, еще зимой.       — Везучий, — ухмыльнулся Шастун.       Арс приподнялся, посмотрел внимательно.       — Мы теперь тоже можем уехать.       Антон не сразу понял.       — У меня и Окс чистые документы уже есть. На тебя оформим. Мы можем уехать, вместе, если ты хочешь.       — Подожди, подожди, стой. Ты мог уехать из страны все это время?       Арс пожал плечами.       — Не мог, конечно. Вдруг бы ты меня искал? Как же мне уехать.       — А теперь?       — А теперь нам нужен для тебя паспорт. Это долго и дорого, но люди есть, я ведь говорил. Одна секретарь в паспортном, у нее родителей расстреляли в двадцать втором. Ну и еще кое-какие знакомства, там сложно все.       — Мы сможем уехать в Европу?       — Ну да. Помнишь, наш план? Уезжаем, выкидываем советские паспорта, ты прикидываешься немым. Живем там долго и счастливо. Выигрываем нашу войну вчистую. Мне кажется, это отличный план, разве нет?       — Арс…       Когда вся суть человека сводится до одного, понятного и одуряющего желания спасти другого — все становится простым, ясным и очень холодным. Это выжигает изнутри, закаливает до прозрачного чистого звона. Звона только одного, одного-единственного имени, которое не способен отобрать никто, даже смерть.       Холод селится в глазах, костях и сердце. Холод делает бессмысленными страх и боль, и ненависть.       Холод может спасти. Но, главное.       Холод уходит от звука твоего имени.